Шрифт:
После этого процесс работ происходил двадцать дней! Прилетает товарищ Коченин, который является непосредственным начальником всех вокзалов. Приезжает прямо ко мне. «Как дела? В чем дело?» Потом говорит: «В Гурьев не пойдете — мы вас отправим в воложку на зимовку. Сталинград очистится — будете опять в Сталинграде!» Вот кому я спасибо сказал — это ему! Ведь оно так и было…
Нас провели в Никиткин банк. Есть там завод. Там мы простояли целую зиму — ремонт делали. Чинили крышу, стены, двери. До тех пор, покамест Сталинград не очистился. Записали?
Сталинград в наших руках! Получаю приказ: «На свое старое место!»
Шкипер сжал кулаки и громко пристукнул ими.
— Первого мая я уже здесь оказался, где меня встречали с восторгом!
КНЯЖНЫ
Мне понадобилась веревка. Проводница Айша сказала:
— Пойдите к боцману, он даст.
— А где его искать?
— Дома!.. Беда у него — Надёнка отстала.
— Как же она отстала?
— А так… Его каюта внизу, сразу около камбуза.
По пути я выглянула на палубу.
Волга лежала в погожем покое, безволная, голубая, вся в драгоценном золоте бабьего лета.
Теплынь и безветрие. И не понять, какая сила настойчиво и неуклонно несет над лесом, несет над рекою обрывки паутины. Ни начала им, ни конца.
И летят все они по-разному, в странных и неудобных позах. Одни лениво, другие с необычайной целеустремленностью… Буква «у», вежливо кланяясь кому-то, проплыла над мачтой. За нею торчмя прошел поднятый семафор… В кормовой пролет вошла ровная, будто накрахмаленная, нитка без иглы, прошила полумрак пролета, вышла по другую сторону и растаяла в блеске дня… А потом два каких-то женственных существа, взявшись за руки, пролетели над самой водой, отражая в ней линии воображаемых белых одежд. И тут же очертание паруса, наполненного ветром, изящно скользя, прошло над палубой, наткнулось на столбик, обвило его, и уже трепещет просто волос, седой и тусклый оттого, что очутился в тени.
Мачта, ванты, колонки, каждый выступ, каждое углубленьице ловят летучие пряди паутины. Похоже — судно обросло белесыми водорослями, которые от движения колышутся в неподвижном воздухе, светясь зеркальным блуждающим блеском.
Я нашла дверь с надписью: «Боцман». Постучалась. Никто не ответил. Постучалась громче и услышала:
— Входи, кто тут?
Вошла. Подле большой деревянной кровати, на очень чистом полу, сидел боцман Тимохин — усталый, старый человек. Рядом с ним — два совершенно одинаковых существа. Две девочки. Каждой лет около двух.
— Кто это такие?
— Мои княжны! Татьяна и Ольга.
Девочки были очень красивые. Невольно подумалось: старик, наверно, потому и зовет их — княжны.
— Внучки?
— Дочи… Внуков само собой одиннадцать. А это дочи. Двойня.
Боцман посмотрел на меня, посмотрел на девочек и в полном блаженстве спросил:
— Не похожи на меня? То-то и есть — везет мне, все дети в мать. Красивые, и по характеру тоже в нее. Во! Как дерутся! Цыц, матросы! — гаркнул он и погрозил пальцем.
Девчонки с веселого визга сразу перешли на плач. Тогда старик взял их за спинки, притянул и по очереди поцеловал — сначала одну, потом другую. Княжны всхлипывали.
— Плохо с этим делом — со слезами: как одна начнет, сразу вторая подхватывает. — Он смотрел на них с нежностью. — Что две — это хорошо, сами себе куклы… Видите, пусто у нас. Лишние вещи пришлось убрать, чтобы делов не понаделали. — Он оглядел каюту, вздохнул. — Сутки уже без матери живем. В Козловке осталась. Хотела им молока достать, и вот — достала! А ведь говорил: «Не ходи, нету там никакого молока…» Выскочила, черт понес… без платка побегла, эх… — И он так взглянул в голубое окно, точно там была метель.
Долго смотрел боцман в окно, а когда обернулся — лицо его было еще более озабоченным и грустным. Одной рукой боцман придерживал девочек за голые коленки, другую руку отдал им. Девочки, каждая к себе, тянули шершавые, негнущиеся пальцы, пыхтели.
Я не знала, что сказать. Говорить: «Ничего, не беспокойтесь, нагонит, не простудится» — глупо.
Я спросила:
— Которая Оля, а которая Таня?
Старик оживился, положил ручищу сперва на одну пушистую голову и проговорил:
— Эта Ольга. — Затем прикоснулся к другой и так же торжественно и серьезно произнес: — А это вот — Татьяна. Она старшая. Минут на пять. А Ольга — та меньшая… Имена Иван дал. Это наш средний сын. Когда узнал, что обе девки, написал: назовите в честь Пушкина. Старшую — Татьяной, младшую — Ольгой. Я, по правде, Пушкина не читал. Мать — та читала. В ее время с ученьем было легче. Она ведь у меня молодая, хоть у нас без этих — восемь душ взрослых. По разным городам живут.
Боцман поднял лицо. Оно теперь выражало лукавство.
— А у меня, — сказал он, — по правде говоря, насчет имен была другая мысль — назвать дочек назло одному пароходчику. Вы этого не знаете. А в мое время ходило по Волге два парохода: «Княжна Ольга Николаевна» и «Княжна Татьяна Николаевна» — вот я и подумал: пусть гуляют теперь мои княжны! На «Ольге Николаевне» я в матросах был. Вот уж где поматросил!.
Такого, как мой хозяин, и в старое время поискать! Много у него было судов, кроме этих двух, и знаете, какие он им названия понадавал? «Свобода», «Братство» и прочее тому подобное. А в семнадцатом году первый за границу удрал.