Околесив просторный двор кругами счастья, Марс находил себе тень. Иногда сразу засыпал, иногда, положив морду на лапы, наблюдал жизнь двора, в которой удивительно быстро разобрался: не входил, например, вслед за Славой в его дом, не увязывался за ним, когда тот сбегал с крыльца с авоськой в руке, зато, увидев своего хозяина с ведром, срывался и подбегал, зная, что за водой можно идти без поводка.

За Костей Марс тоже попусту не бегал. От одного он только удержаться не мог — не ходить за Викой, в особенности если она стирает на крыльце или чистит картошку. Делал это Марс с неизменным тактом и вежливостью.

Медленно поднимаясь по ступенькам, он останавливался перед последней и весь, от кончика носа до задних лап, заранее просил прощения, вопросительно вилял хвостом и никогда не шел дальше, пока Вика не скажет: «Ну, иди». Однако и тогда достоинство не покидало его. Поднявшись на крыльцо, он садился таким образом, чтобы не путаться под ногами, и смотрел издали, что она делает, сдерживая при этом безграничную радость, которая проникновенным повизгиванием рвалась наружу. С тем же необъяснимым достоинством пес провожал Вику во двор и ждал, пока она повесит выстиранное. Когда они возвращались, он смотрел ей на руки и заглядывал в глаза, терпеливо дожидаясь ответного взгляда. Всякий раз, когда это случалось, пес улыбался ушами и хвостом. Ну, а такие гимны, как: «Ты хорошая собака, ты чудесный пес!» — бросали его в дрожь, он подавал на расстоянии лапу, и, если Вика не приближалась, чтобы эту лапу пожать, Марс бухался на пол, полз к ней, подставляя под руки лоб, стучал хвостом и от волнения облизывался.

Были уже сумерки, когда они вошли во двор. Славкина мать увидела сына в окно. Голосом угрюмым и насмешливым она сказала то, что обычно говорила отцу, когда тот запаздывал: «Где ни шляются — домой верта-ются!»

Она вообще любила говорить в рифму: «От грязи не треснешь, от чистого не воскреснешь!» На все случаи жизни у нее были рифмы.

Слава глазами попросил друзей увести Марса, а сам взбежал на свое крыльцо. И с ходу взялся за дело: хлопал дверью, гремел ведрами, в то время как брат с сестрой блаженно повалились на топчан. Марс, получив приглашение, развалился у ног и, задушевна рыча, покусывал Викины тапочки. Она ойкала от удовольствия. Костя потрепал пса — хотелось, чтобы Марс и его немного погрыз. Но пес вдруг вскочил и от полноты чувств пошел носиться по веранде, сшибая табуретки, скрежеща когтями и подняв жуткую пыль.

— Слушай, Вилка, ты не помнишь, где я мог прочесть: «.. если собака умеет играть, значит, ее любили»?

— Это уж слишком! — сказала Вика тоном бабушки Виктории.
– А ну вставай! Боже, как мы запустили дом!

Теперь Костя гремел ведрами, сестра его звенела посудой, а Марс, сидя таким образом, чтобы никому не мешать, умиротворенно хекал, вывалив язык.

Вика подмела комнату. На веранде Костя отобрал у нее веник и жестом показал ей на половики.

Она сначала вытряхнула скатерть, стоя на крыльце, потом, очень довольная собой, спустилась во двор с половиками и принялась их вытряхивать. Делала это Вика бестолково: морщила нос, зажмуривала глаза и плевалась от пыли. Она так усердствовала, что половики стреляли, а вокруг образовалась мгла.

— Ты что это, барышня, делаешь?!

Вика вздрогнула и открыла глаза.

— Я тибе потрясу, нахалка ты этакая! У мине окно открытое, а она трусит. А ну, выметайся с под моего окна!

По наивности Вика взглянула на Славкины окна — они были далеко; зато шагах в пяти стояла его мать, коричневая от гнева и орущая без передышки. Когда она умолкла наконец, чтобы набрать воздуха в могучие легкие, Вика сказала:

— Простите, пожалуйста, я не подумала…

— Чи-иво?! Напылила, а типерь простити? Нечего извиняться тут! Выматывайся, пока цела… черт навязал на мою голову идиотов паразитских…

Славка, выбежавший на крик, так и задубел у своего крыльца — он знал, что будет, посмей он хоть слово сказать.

Вика стояла там, где ее настигла брань, и не двигалась. Потом Слава увидел, как выбежал Костя, обрадовался, что тот сейчас уведет сестру, но Костя подошел, положил руку Вике на плечо и встал рядом. А Славкина мамка бушевала!

Никогда не били Славу падкой по голове, а сейчас каждое слово било, и он стонал, он выл, не чувствуя собственного голоса: «У-уу, проклятая…»

А они стоят и молчат.

Это было похоже на расстрел.

Почему они не уходят? Почему они стоят и слушают?! А мамка его только расходилась:

— Приедет ваша матка, я ее поучу, как людям спокою не давать!.. Сама нибось по городу шаландает, а я терпи!

Она стояла еще как гора — коричневая и крепкая, но крик был уже другой. Один Слава знал этот другой ее голос, когда, отбушевав, мать терзает долго и наслаждается этим.

— Это каждый может так — нарожать, а потом людям подшвырнуть, скажи какие умные… Ну, чего стоишь, тоже кукла нашлась! А ну выметайся, по-русскому, кажется, говорят, а то я ведь могу и по-китайскому!

Славка метнулся с крыльца, подобрал грязные половики и побежал с ними в другой конец двора. Происходило это в пугающей тишине. Его мать, прижав кулаки к груди, молча смотрела сыну вслед. В неистовом невежестве своем она была уверена, что изверг ее ненаглядный пошел защищать РОДНУЮ МАТЕРЬ.

У забора Славка кинул половики на песок, подхватил первый попавшийся и треснул им об забор.

Вдали пропела дверь. Вышли старик со старушкой — недоуменно, как выходят на выстрел в ночи.

Славка лупил половиками забор. Злость и стыд делали это занятие непохожим на работу. Но мать поняла!.