Идеальное убийство: это не то, о чем пишут в дешевых детективах. Его идеальность не зависит от того, как тщательно вы заметете следы и найдется ли на вас свой следователь (он всегда найдется, можете не переживать). Первый признак идеального убийства: противник должен быть сильным, противник должен быть настоящим. Здоровее, достойнее и храбрее вас.

Все Раскольниковы и Чарли Мэнсоны, все маньяки-чикатилы и Аркамоны Жана Жене — полные ублюдки, недобитые интели и во всех отношениях ущербные обсоски, вне зависимости от степени их реальности или вымышленности. Если бы хоть кому-нибудь из существующих (объективно или в воспаленном мозгу мыслителей и эстетствующих педерастов) персонажей пришло в голову замочить крупноформатного быка, экипированного под-двухметровым ростом и руками диаметром с его голову. Но нет, куда там. Ничего подобного. Все, как один, убивают старух, беременных женщин и детей. Никто не поднимет руку на теорию Дарвина, никто не прыгнет на сильнейшего (я имею в виду: физически сильнейшего).

А значит: грош им всем цена. Никакого эстетства. Никакого гигантизма мысли, никаких полетов в иные сферы. Никакого антагонизма системе, или что там еще находят в этой движухе тщедушные юноши и некрасивые девушки (со штангами на языках), которые скупают тиражи Жене и ти-шортов с портретом Мэнсона. Либо ты действительно пытаешься нарушить глобальные законы, либо просто жрешь, пьешь, играешь на компьютере в «Симсов», смотришь сериалы и вяло сексуешься в рекламных паузах — третьего не дано.

…Бык стоял в центре толпы разрозненных свиней — защищаясь, прикрываясь и отбивая (изредка — нанося наповал) удары. Думаю, оно было ему в кайф. Он один сдерживал натиск десятка ублюдков. Я не видел его кавказской национальности лица (оно все время находилось под прикрытием из огромных ручищ), но уверен: там зависала улыбка. Такая горско-высокомерная.

Горцев я (как и вы — не лгите себе! как и большинство тех, кто вырос в эпоху глобальной политкорректности) не люблю. Пассивно в основном, хотя при давлении со стороны объекта пассив очень быстро превращается в актив. С полпинка превращается.

Здесь давление со стороны объекта присутствовало изначально, загодя. Во всем этом городе с его безыскусными жителями. В кирпичах и кричалках, которыми они встречали наш поезд. В местном околофутбольном фольклоре — «прилэтэли к нам грачи — пхидарасы масквычи», во всей истории русско-кавказской дружбы. Не мне рассказывать о стандартной атмосфере футбольного выезда, в самом-то деле. Не мне рассказывать о кавказском гостеприимстве начала XXI века.

Я только из-за этого туда и поехал, если хотите знать. Из-за витающего в воздухе пассионарного взрыва. Фотки — удачный повод, но не самоцель. Мне нужен взрыв, чтобы сделать то, что я должен сделать. Он всем нужен — чтобы вообще что-либо сделать, чтобы поставить глагол несовершенного вида в совершенный. Хотя не каждый об этом догадывается, разумеется.

Когда из-за угла показались бегущие «Мясники», хач начал маневры. К этому моменту несколько человек из свиных валялось на асфальте — один в глобальной отключке (типа той, которая вывела Олега Воробьева по кличке Лабус на скользкий путь слабосильного карьерного роста в «Гейлэнде»), еще пара-тройка — в сознании, но в кровище и в благоговейно-боязненном шоке. В том самом ступоре, который со скоростью интернет-почты сводит на нет вашу агрессию, когда противник навязчиво продолжает демонстрировать силу.

В том самом, отсутствие которого отличает бойцов от толпы свиней (скинов, коней, мусоров, гопоты — вариантов масса, с этим дерьмом сегодня проблем нет).

Хач лавировал сквозь осаждающую толпу, а я стоял наизготовку. Через пару секунд он должен был побежать. «Мясники» врядли стали бы гнаться толпой за одним — не та банда, не тот полет, им нужно было просто помочь своим и отогнать опасного для этих лузеров быдлана. Перепитые же свиньи, которых он вырубал направо и налево, не стали бы устраивать чейс тем более — они уже тысячу раз пожалели о том, что решили вдесятером отмудохать этого парня, и только их количество (все еще подавляющее) удерживало их от того, чтобы врассыпную брызнуть вон.

Я стоял в стороне, ждал. Не лез в этот позорный махач. Плевать я хотел на то, что я не помогаю своим — никогда не считал их за своих. Если я приехал сюда в их розе, в их обществе и в их говенном поезде — это еще ничего не значит. Я вообще никого не считаю за своих с тех пор, как перестал общаться с Клоном. Хватит, проехали. Своим для вас может быть только один человек: вы сами. Если вы этого еще не поняли, то когда-нибудь поймете. Дай бог, малой кровью.

Когда бык вырвался, я побежал за ним. Он время от времени оглядывался назад и видел, как остановились «Мясники». Как кто-то начал поднимать с пола ушибленных ублюдков, хлопать по щекам парня в бессознанке.

Он знал, что я бегу за ним один. Его это устраивало. Он просто хотел оторваться подальше от скопления сил противника, чтобы никто не помешал ему расправиться со мной с глазу на глаз.

А я точно так же знал, что его соратники отсутствуют в радиусе как минимум километра. Когда эти горные орлы увидели десятерых пьяных свиней, они побросали аргументы и засверкали пятками, опровергая все мифы о кавказской высистости, клановости и самоотверженности. Они его просто бросили — одного среди десятка хрюшек. Разбежались по щелям своих вонючих спальных районов. Джигиты, блин.

Когда он забежал за угол, я знал, что он будет меня встречать. Поэтому я оторвался от стены на несколько метров и зашел на вираж по большому кругу. Он прыгал на месте в стойке — глаза с кровью, из носа тоже кровь: то ли от перенапряжения, то ли кто-то из свинорылых все же случайно просунул кулак в брешь его обороны.

Медлить было никак нельзя. Я заорал и прыгнул на него. Не помню, что у меня вырывалось в тот момент — скорее всего что-нибудь стандартное, вроде «черножопое говно».

Я вообще плохо помню детали. А вы в таких случаях — помните?