Ганс боялся пошевелиться, зная, что малейший шорох стразу привлечёт к нему внимание страшных существ. А в том, что это не люди, а выходцы из преисподней, он уже не сомневался: слепец, которого он только что лишил головы, поднялся с пола, нетвёрдой поступью подошёл к скамье у стены и сел.

Увидев безголового, Герштеккер завыл от ужаса. Слепы снова принялись его ощупывать. До Ганса долетали их голоса:

Мышцы на руках хороши...

Правая рука должна достаться мне. Я не менял свою уже лет пятьдесят... Пощупайте мою правую руку, во что она превратилась...

Ишь, чего захотел - правую руку... Будешь тянуть жребий вместе со всеми...

Ганс понемногу перевёл дух. Он смотрел из чердачного люка на калек, которые сбрасывали с себя рубища, обнажая свои нелепые тела и становясь от этого ещё уродливее и страшнее. А от разговоров их и вовсе бросало в дрожь.

Но Зиберту же вы отдаёте голову без жребия!
– спорил один из слепцов.

Ты, Руди, совсем выжил из ума, - отвечали ему.
– Зиберту в любом случае надо отдать голову, не будет же он ходить без головы!

Не хнычь, Руди. Тебе с гнилой рукой больше милостыни подавать будут.

А, идите вы к чёрту!
– кипятился слепец, которого звали Руди.
– Мне нужна новая правая рука!

Получишь её, коли удачно бросишь кости.

Ганс вдруг подумал о жене. Она ведь ничего не знает. Она может войти в избу и попасть в лапы к этим демонам!

Слепец с сильными руками вышел на середину избы и стукнул об пол палкой, привлекая к себе внимание.

Значит, так, - объявил он.
– Голову отдадим Зиберту. Остальное будем делить.

Правильно, Гюнт!
– загудели слепцы.
– Остальное поделим по жребию, как всегда делаем!

Мне-то правая рука не нужна, - продолжал Гюнт, - так что твои, Руди, шансы заполучить её повышаются.

А ноги? Ноги?
– чуть ли не хором заголосило сразу трое или четверо.

Ноги для слепцов были, пожалуй, самой большой ценностью из того, что называлось телом Якоба Герштеккера. Слепцы их ощупывали с особенным вожделением.

Хороши ножки!
– причмокивали они.
– На них до самого Нюрнберга дойдёшь, а то и того дальше - до блаженной Италии...

На каждую ногу будем бросать кости отдельно, - сказал Руди, - так, как мы это делали в Остенвальде. Затем разыграем живот, грудь и по отдельности - руки...

Я требую отдать мне живот без жребия!
– тонким голосом проверещал низенький слепой.
– Я не менял живота без малого девяносто лет, и если бы у вас были глаза, вы бы увидели, что из меня уже вываливаются сгнившие кишки! Пощупайте! Чувствуете, как лопается кожа?...

Ну уж нет, Шютц, - злобно отрезал Руди.
– Ты будешь бросать кости вместе со всеми.

Остальные согласно закивали:

Правильно! Не давать ему поблажки! Это из-за него мы не видим света, пусть мучается...

Внезапно они смолкли и насторожились. Со стороны тропы донёсся приближающийся конский топот. Гюнт сдавил писарю рот, чтоб не вздумал крикнуть. Слышно было, как лошадь ночного гостя остановилась и всхрапывает у крыльца, как сам гость, громко отдуваясь, подходит к двери.

Он ещё не вошёл, а Ганс уже понял, кто это. Из города вернулся работник!

Алоиз, стой!
– закричал он срывающимся голосом.
– Не входи в дом! Беги!

Но крик его от волнения получился слишком тихим. Дверь распахнулась, и в её проёме возник молодой бородач в лихо сдвинутой набок матерчатой шапке с пером. Алоиза качало от выпитого пива. Нетвёрдыми шагами он вошёл в полумрак избы, остановился и завертел головой.

Беги!
– ещё громче крикнул Ганс, но было уже поздно. Тёмные фигуры кинулись на бородача со всех сторон.

Эй! Вы кто? Пустите меня!
– заголосил было работник, но слепцы повалили его и принялись душить.

Ганс с содроганием смотрел, как тело распластанного на полу Алоиза бьётся в предсмертных судорогах.

Задушивший его Гюнт выпрямился.

Ну, Шютц, твои шансы получить новое брюхо удвоились, - пропыхтел он, скалясь в ухмылке.
– Теперь мы имеем два новых живота, две новых груди, четыре ноги, четыре руки и одну голову. Такого славного улова у нас не бывало много лет!

В Остенвальде мы тоже неплохо поживились, - сказал басом слепец по имени Килькель.
– Помните верзилу-бочара?

Тебе досталась его голова, - сказал Руди.

Да, и её узнал тот малый в Тюбингене, - подтвердил Килькель.
– Из-за моей новой головы мы чуть не погорели!