Браунинги так никогда и не были использованы по назначению, если не считать учебных стрельб. Он настоял, чтобы и Линдзи научилась обращаться с оружием. Но вот уже в течение года, а то и двух, ни он ни она ни разу не стреляли по мишеням.

– Думаешь, это необходимо? – спросила она, кивком указывая на пистолеты.

Губы его упрямо сжались.

– Да.

– Может быть, лучше обратиться в полицию?

– Мы же уже обсудили с тобой, почему это невозможно.

– Все-таки, мне кажется, имеет смысл попробовать.

– Плевать им на наши доводы. У них найдутся тысячи отговорок.

Она знала, что он прав. Сначала нужно было убедить полицию, что им действительно грозит опасность.

– Кроме того, – продолжал Хатч, не отрывая взгляда от пистолета, ствол которого он тщательно прочищал шомполом, – когда я стал чистить пистолеты, чтобы не скучать, включил телевизор. Как раз передавали утреннюю сводку новостей.

Небольшой телевизор на выдвижной вращающейся полке в самом конце ряда кухонных шкафчиков сейчас был выключен.

Линдзи даже не поинтересовалась, что было в сводке. Чувствовала, что новость не из приятных, а вернее, знала наперед, что он собирается ей сказать.

Оторвав наконец взгляд от пистолета, Хатч четко произнес:

– Хоунелла обнаружили вчера ночью. Он был привязан за руки и за ноги к четырем углам кровати и до смерти забит каминной кочергой.

Потрясенная, Линдзи не могла даже пошевелиться. Потом почувствовала, что у нее подгибаются колени. Придвинула к себе ближайший стул и тяжело опустилась на него.

Вчера, по прочтении статьи, она возненавидела Стивена Хоунелла с той же страстью, с какой когда-то ненавидела других людей. Может быть, чуть сильнее. Но сейчас в ней не осталось ни капли ненависти. Только жалость. Он был несчастным, легкоранимым человеком, скрывавшим от людей эту свою ранимость за маской презрительного превосходства. Он был мелочен и злобен, может быть, и того хуже, но сейчас он мертв; а смерть – это уж чересчур сильное наказание за недостатки характера.

Она сложила перед собой руки на столе и уронила на них голову. Она не плакала по Хоунеллу, так как не было в нем ничего, что могло бы вызвать у нее слезы, – кроме, пожалуй, таланта. Но если гибель его таланта не вызвала в ней слез, то все же погрузила ее в глубокую печаль.

– Рано или поздно, – сказал Хатч, – эта сука станет охотиться и на меня.

Линдзи с трудом оторвала сразу потяжелевшую голову от рук.

– Почему?

– Не знаю. Может быть, мы никогда не узнаем об этом, никогда не сможем себе этого объяснить. Но мы с ним каким-то образом связаны, и он непременно придет за мной.

– Пусть с ним разбирается полиция, – ответила она, с болью сознавая, что никогда им не дождаться помощи извне, но упрямо не желая расстаться с этой надеждой.

– Полиции он не по зубам, – мрачно заметил Хатч. – Он как ветер.

– Он не придет, – как заклинание произнесла Линдзи.

– Придет, не завтра, так на следующей неделе, не на следующей неделе, так в следующем месяце. Уверен в этом, как уверен, что каждое утро солнце встает на востоке. Он обязательно придет. И мы будем готовы к встрече с ним.

– Будем ли? – с сомнением покачала она головой.

– Даже очень будем.

– Помнишь, что ты сказал вчера ночью?

Он перевел взгляд с пистолета на нее.

– Что именно?

– Что, может быть, он из потустороннего мира, что, скорее всего, вырвался оттуда… на твоих закорках.

– Мне казалось, что ты исключила такую возможность.

– Да. И остаюсь при своем мнении. А ты? Ты все еще веришь в нее?

Вместо ответа он с новой энергией принялся чистить пистолеты.

Линдзи не отставала:

– Если ты сам веришь, или почти веришь, или хоть чуточку веришь в такую возможность – тогда какой толк от пистолета?

Он промолчал.

– Подумай, способна ли пуля остановить злой дух? – продолжала она, чувствуя, что действительность – утро, поездка с Региной в школу – превратилась в сон, что в данный момент она занимается не решением реальной проблемы, а все еще пребывает в состоянии бесконечно длящегося кошмарного сна. – Каким образом с помощью обыкновенного пистолета можно остановить нечто, явившееся сюда из могилы?

– Это единственное оружие, которое у меня есть.

Как и большинство врачей, по средам Нейберн не занимался административными делами и не практиковал. Но в отличие от других и не посвящал себя гольфу, не ходил под парусами на яхте и не играл в карты в местном клубе. Среды он отдавал занятиям наукой, писал научные статьи или подробные клинические отчеты для Отделения реанимационной медицины при Оранской окружной больнице, анализируя те или иные случаи из своей практики.

В первую среду мая он планировал уединиться в своем рабочем кабинете дома на Спайгласс-Хилл, где жил в течение последних двух лет с момента потери семьи, на восемь-десять часов беспрерывной работы, надеясь завершить доклад, с которым восьмого мая собирался выступить на конференции в Сан-Франциско.