Но только я повернулся, как наткнулся на человека. Женщина, вся в белом, смотрела вбок и вверх и округло проводила рукой, ограждая себя.

Кричать я не мог, пропал голос. Я рухнул с рюкзаком на колени и не мог уже больше подняться. Я бы бежал что есть силы, но вместо – я неподвижно рыдал, хрипел, не знаю, что на меня нашло, я не подозревал, что способен на такое…

Я перестал реветь, когда понял, что эта женщина слепая. В белом холщовом одеянии, высоко подпоясанная солдатским ремнем, ужасно бледная, в тугой косынке, с зрачками, растворившимися в белесой радужке… Я не решался на нее смотреть, ее облик пугал меня.

Мимика ее безбрового лица, отрывистые, суетливые движения тела составляли вычурный танец. Что-то мыча, выпевая сквозь сжатые губы, женщина переминалась, вытанцовывала вполоборота и пробовала нащупать мое лицо. Не находя, она крестила узловатыми скрюченными пальцами воздух.

Отстранился. Сказал:

– Извините, я напугал вас.

Женщина что-то забормотала, я ничего не понял: речение ее было похоже и на причет, и на молитву. Вдруг она выпалила:

– Молоко у меня есть. Будешь молоко-то? И меду дам. Только не тронь. Не тронешь? – она застыла, и лицо ее сморщилось в плаче.

– Нет-нет, с чего вы взяли, я не причиню вам вреда, – прислонив рюкзак к дереву, я его выжал вприсядку и стал поправлять лямки.

– Пойдем, молочка попьешь.

Чтобы перестать бояться, я согласно пошел за ней.

Лицо женщины приобрело жесткость. Твердой поступью она вышла к землянке, погладила козу, сцедила из вымени полплошки и, не видя – протянула в сторону. Я подошел, взял, скинул рюкзак и сел на него, поджидая, когда спадет пена с поверхности молока. Женщина, обратив вверх ладони, стояла и, часто моргая, смотрела в сторону, вполоборота. Начищенная пряжка на ее ремне блистала.

Я чувствовал, что с угощением не стоит рассусоливать, и, прихватив дыхание, залпом выпил густое, сладкое, чуть с хвойной горчинкой молоко.

Я поблагодарил и, довольный, отер губы. Сияющая пряжка успокоила меня. Я решил разговорить хозяйку.

– Как же вы здесь живете? Не страшно одной?

Женщина не отвечала.

Я пожал плечами, поставил плошку и огляделся.

Вокруг стоял великий светлый лес. Перепевались птицы, далеко трещал дятел, укала отрывисто кукушка. Шагах в сорока от землянки начинался глубокий овраг, не буреломный – чистый, выстланный мхом. Внизу в камнях, урча, пробирался ручей.

Вдоль склона оврага, спускаясь в него пышной петлистой, мускулистой кроной, лежала поваленная сосна. Ее могучая корневая система держала в воздухе целую площадь земли.

В сумерках этого естественного навеса сидела собака.

Ее раскосые глаза глубоко светились. Встретившись взглядом, я увидел, как волк встал и, будто по ниточке, стал приближаться.

Я сунул руку за пазуху, снял с предохранителя ракетницу.

Оледеневшую спину свело, и белая прозрачная глыба накатила на меня, привалив грудь и горло.

Не успел я шевельнуться, как волк, подойдя к женщине, сел у ее ног.

Она рукой провела по холке. Зверь отстранился.

– Извините, собака не тронет? – спросил я, прерывисто выпустив вдох.

– Иди, иди, не бойся, – ответила слепая. – Я посторожу.

Я видел раньше волков. И в зоопарке, и на воле. Но все они были лишь немного крупнее лайки, и только повадка – их ледяная отстраненность друг от друга при полной согласованности и сосредоточенность на чем-то неуловимо потустороннем, на неком непознаваемом умысле – говорила о том, что перед тобой особый зверь, а не существо, принадлежащее здешнему, доступному привычке миру.

Этот бирюк был исполином. Серебряная шкура, мощный загривок, могучая ожесточенность морды. И необыкновенный, неописуемой силы, какой-то инородный взгляд. От него нельзя было оторваться.

Ужас был неодолим. Я никак не мог с собой совладать. Раньше я не знал, что такой страх можно испытывать дольше, чем мгновение.

Женщина повернулась и посмотрела прямо на меня.

И тогда – глядя в ее гладкие, беззрачковые глаза – я все понял.

Необыкновенно жаркая легкость подняла меня в воздух.

Рюкзак в одной руке взлетел охапкой перьев.

Я бежал – падая, перекатываясь, вставая – до тех пор, пока не рухнул замертво.

Очнувшись, я не мог подняться. В исступлении бега мое тело превратилось в ветошь. Оно трепетало как отдельная вещь. На плечах и поясе проступили кровоподтеки от лямок. Мышцы дрожали и скручивались с ожесточенной непроизвольностью лягушки, подключенной к электрическому разряду.

Наконец, отлежавшись, я решил срочно выходить на реку.

Река оказалась совсем рядом. Уже вечером закат вдруг разлился в нижнем ярусе открывшихся уступов, – и, еле сдерживаясь, чтобы не перейти на бег, я услыхал раскаты порога.