– А мне все, что ты говоришь, кажется безнадежно устарелым, – сказал Адриан, ведь этот разговор происходил в то время, когда мы составляли триумвират и целые дни проводили вместе. – Ты ведь имеешь в виду, что юношеские мечты – всего лишь глупости и со временем проходят, да? Так и отец мой говорит. Ужасно скучная мысль.

– Я не говорю, что это глупости, совсем наоборот. Вот как ты меня слушаешь! Я говорю, что эти утопии движут миром. Но я уверен и в том, что между утопиями и реальностью существует большой зазор, и с этим нельзя не считаться. Взрослеть значит терять себя и предавать себя; взрослея, теряешь близких, теряешь юность, теряешь собственную жизнь и зачастую – свои идеалы, тут и начинается предательство самого себя. Только есть люди, которые предают себя с оглушительным треском, доходят до подлости и настоящих преступлений, как вся эта шайка, замешанная в историю с коррупцией, другие же стараются приукрасить свое предательство, сохранить некоторое достоинство в стычках с реальным миром, отступая в каких-то своих маленьких сражениях, но в целом выдерживая намеченную линию поведения.

– А зачем надо отступать в маленьких битвах? – снова возмутился Адриан.

– Дело не в том, надо или не надо. Просто стерильной чистоты не существует. Мир нас искушает, ослепляет, подталкивает. А мы, люди, существа жалкие, тщеславные, честолюбивые, слабые. Мы действительно мало чего стоим, а жизнь полна искушений. И все мы собираем свою кучку гадостей, которую толкаем перед собой, как навозные жуки. В этой кучке – ложь, сказанная из страха, притворство, вызванное боязнью одиночества, трусость, в которой не хочется признаваться. Но нельзя путать эти мелкие стычки с настоящими битвами – есть этические границы, переступив которые ты становишься изгоем, и такое предательство человек не имеет права себе позволить.

– Если я правильно тебя понял, то мошенничать, играя в дурака, можно, а организовать строительный кооператив и потом удрать с деньгами в Бразилию – нельзя, – насмехался Адриан.

– Смейся, смейся. В твоем возрасте чаще всего кажется, что добро и зло – категории, четко разграниченные, но на самом деле мы живем в мире двойственном и размытом. И все же каждый день мы принимаем решения, которые имеют практические и моральные последствия для нашей жизни, и ты можешь либо придерживаться своего личного кодекса поведения, либо – что нежелательно – кончишь как Рамон. Разговоры разговорами, но надо знать, кем ты будешь в конце твоей жизни. Не знаю почему, но мне кажется, что ты станешь банковской акулой и будешь выгонять из дома бедных людей, которым не хватает денег, чтобы выплачивать ипотеку, или кем-то в этом роде.

– Выходит, ты думаешь, что взрослеть значит терять и предавать себя? – вмешалась я наконец, опасаясь, что они вновь сцепятся, как обычно. – Не очень утешительная мысль.

И тогда Феликс сказал то, во что мне хотелось бы верить, что, на мой взгляд, и есть истина.

– Однако ты получаешь и вознаграждение. Это – мудрость. Взрослея, приобретаешь знание. То единственное, что с течением жизни лишь увеличивается, и это немало. В невинности столько невежества, что иногда невинность не кажется мне положительным свойством.

Знание и вправду освобождает. Не так давно я обедала с отцом. Мы отправились на террасу, чтобы насладиться прекрасным днем, и с первой же минуты эта наша встреча не походила ни на одну предыдущую. Я вдруг увидела, что он постарел. Это было более чем оправдано – ему исполнилось семьдесят восемь лет. Но до того дня я и представить не могла, что мой отец Каннибал подвержен естественным законам разрушения. На той террасе я вдруг увидела перед собой почти дряхлого человека, и ничего людоедского в нем не было. Наоборот, теперь он старался есть только овощи, чтобы держать в форме себя и свой желудок. Завтрак прошел весело, нам было хорошо вместе, мы смеялись до слез и ни разу не поссорились, как всегда бывало прежде. На закуску, опьянев от веселья и вина, я позволила себе нескромный вопрос:

– Что все-таки произошло между тобой и мамой?

Мое любопытство вовсе не показалось ему неуместным. Он взял бутылку «Риохи», чтобы налить себе последний стакан, и вздохнул.

– Это длинная история.

– У меня есть время.

– Во-первых, и я плохо себя вел, и она плохо себя вела, и оба мы плохо себя вели, и под конец причинили друг другу много вреда. Но если ты ищешь виноватого, то вот он, перед тобой. Мне первому все это осточертело. Я был мудак, детка. Уж прости мне это слово.

Но я не искала виноватого. На этот раз не искала.

– Я просто хочу знать, что произошло. Скажи, ты был когда-нибудь влюблен в маму по-настоящему?

Отец поднял брови, притворяясь, будто вопрос его шокировал.

– Был ли я влюблен? Еще как! Словно мальчишка. Мы оба были очень молоды. Ты даже представить себе не можешь, как она была восхитительна. Она излучала свет. И была самой многообещающей молодой актрисой в Испании. В общем, мы составляли прекрасную пару. Когда мы объявили о нашей помолвке, мы вошли в моду. Нас всюду приглашали, с нами здоровались на улице, импресарио рвали нас на части, и она была так весела, так красива… казалось, весь мир у наших ног, казалось, жизнь – это непрерывный праздник… Вот так-то.

Мой отец красил остатки своих волос – старомодные штучки старого актера. В безжалостном полуденном свете была ясно видна линия отросших корней. Ему бы больше шел натуральный цвет, подумала я, вспомнив седую шевелюру Феликса.

– Так что же произошло потом?

– Не знаю. Не на тот номер поставили. Не повезло. Два-три сезона прошли очень плохо, пьесы, в которых мы играли, провалились, пришли новые актеры, которые нравились публике больше, и в кино нам тоже не повезло. А может, мы были недостаточно хороши, откуда мне знать. Или я был недостаточно хорош, твоя мать постоянно говорит, что она была прекрасной актрисой и что карьеру ей испортил я. Может, так оно и есть. Вскоре после свадьбы, пока дела у нас шли хорошо, мы создали собственную труппу, но два-три провальных сезона разорили нас, мы на целую вечность погрязли в долгах. Чтобы выбраться из этой ямы, приходилось браться за все, что предлагали, играть самые кошмарные роли. Но и это не слишком-то нам помогло.