В это время застонали ступени, ввалился Антон Гырдымов со своими вспаренными от ходьбы учениками, с порога закричал:

— Ну вас тут с три лешего. Рано вы кончили.

— Рано кончили, да много успели, — откликнулся Трубинский — и чаю вон напились. С сахаром не хотели, так с солью.

Сбил Гырдымов разговор.

Партийный суд над начальником летучего отряда Кузьмой Куриловым начался речью Капустина. Хмуро сидели за столом Трубинский и Лалетин. Большевики многие прямо с работы: лица в чаду и тростяной копоти. На отдельном стуле в виду всех разместился Кузьма. Серебряные галуны пообтрепались, лицо сердитое и усталое. Он крутил в испятнанных татуировкой руках бескозырку и исподлобья поглядывал на сидящих в комнате. Сегодня Кузьма рассуждал наедине сам с собой вполне трезво и решил, что бояться надо больше других Петра Капустина. Этот молодой, жизни не знает. Он стоять станет на одном, в сочувствие не войдет. Пообтертый жизнью человек бывает куда сговорчивее: сам в грехах побывал. А этот спуску не даст.

Хорошо, что на собрание пришел Юрий Дрелевский. У него был Кузьма правой рукой. Этот своего не подведет. Повеселело на душе.

Капустин в распахнутой тужурке размахивал рукой, словно отесывал лесину.

— В Тепляху мы приезжаем — море разливанное. Пьют, гуляют. Договорились, что немедленно отправятся в Вятку. А они добрались до Черной Горы и там принялись куролесить. Какой это начальник отряда?! Да это пьяница! Он позорит нас! От него один вред. Теперь во всех окрестных селах говорят: вот какие большевики, у попов ризы себе на штаны забирают, всю самогонку выпили. — Остановился и добавил тихо: — Выгнать его из начальников отряда — и баста. Он и в Вятке только тем занимается, что ищет винные погреба да самогонщиков.

Кузьма Курилов вскинул кудлатую голову:

— Так он жа, Капустин, как на меня пошел. Ты, дескать, бандит, грязнишь идею революции. Матерь божия, а меня еще при Николашке в Ревеле, в «Толстой Маргарите» гноили.

Но Лалетин до конца не дал говорить.

— Сядь, Курилов. Кто еще по этому делу? — и остановил взгляд на Юрии Дрелевском, стоявшем в стороне с руками, положенными на эфес палаша.

— Да, да, я скажу, товарищ Лалетин, — близоруко щурясь, проговорил тот. Слова произносил он медленно, подбирал их. — Мы приехали с Кузьмой Куриловым вместе. Это храбрый человек. Матросы его любили. Он не раз выручал отряд.

Курилов распрямился, перестал крутить бескозырку. «Вот я какой! Юрий скажет, он не подведет!»

Дрелевский закинул рукой волосы, остановился, видимо, подыскивая слово.

— Но мне стыдно. Мне совестно, да, теперь мне совестно, что мы были вместе. Пьяница, анархист ты стал, Кузьма. Ты позоришь революционный Балтийский флот и судно «Океан», ты не можешь командовать отрядом, ты не можешь быть больше в партии. Ты это пойми, Кузьма. Пойми, пока не поздно.

Такого от комиссара юстиции, своего брата матроса Кузьма Курилов не ожидал. Он вскочил, сморщился и, махнув рукой, сел обратно. Что, мол, ты-то, Юрий! Ведь ты знаешь меня.

Вдруг выскочил Антон Гырдымов. Щетинистые волосы дыбком, глаза навыкате. В них неусмиримая строгость. Охрипшим от команд голосом выкрикнул:

— Я совсем не понимаю. Это мы что, Советская власть, большевики или купецкие учителки? Как их?

— Гувернантки, — сказал Трубинский.

— Во-во, эти гувернантки, — схватился Гырдымов.

«Ишь, какие слова знает», — удивился Филипп. Он не ожидал от Антона такой прыти. Осмелел как, выступает,

— Так, значит, мы эти. Да, гувернантки. Нянчимся. Вона комиссаров Временного правительства, заместо того, чтоб к стенке поставить, мы выпустили. Гуляйте, посмеивайтесь над нами.

Больно круто завернул Гырдымов. Ведь народный суд был, выборные рабочие судили и сами Чарушина освободили, потому как отгрохал в ссылке много лет. За революцию пострадал, а вреда на комиссарстве при Временном правительстве не принес. А врач Трейтер, тот в 1905 году ярым революционером был, на пожаре чуть сам не пострадал, а ребенка спас. Такого расстреливать не по справедливости. Были в Верховном совете другие, но те сумели удрать. Вот тут вина есть, не задержали. Алеев, к примеру, удрал, а у него рыльце в пушку, губернский комиссар Временного правительства Саламатов пять тысяч ведер спирта выпустил, хотел город споить, насолить большевикам. Таких надо бы к ответу. Эти на деле свою враждебность проявили.

Но Антон понимал все по-своему: всех надо к стенке. Без снисхождения.

Речь его ветвилась. Он уж говорил о том, чтобы снова арестовать Трейтера и Чарушина.

— Кровь не вода, — выкрикнул Трубинский, — зря лить... Верхоглядские это у тебя мысли. Всех под одну стрижку.

Лалетин и Трубинского остановил:

— Пусть договорит Гырдымов.

— И вот, — гаркнул Антон прорезавшимся вдруг голосом. — Поэтому у нас и Курилов и иные прочие бедокурят, потому как знают, к стенке их не поставят. А за такое взашей от революции и к расстрелу. Вот. Расстрелять предлагаю Курилова Кузьму.

Но вместо ожесточения гырдымовская речь почему-то сбила крутость.

— Пущай Курилов слово даст, что человеком станет, — выкрикнул с места Василий Лакарионович Утробин. — А не одумается, ужо тогда. Как, Курилов?

Тот вскочил.

— Да братцы, матерь божия, да я... — почесал стосковавшуюся по бане грудь. — Да я голову сложу.

Но Капустин отлично помнил, как Курилов баскаком налетал на деревни, как пил, требовал баб, куролесил. Он встал и так же непреклонно повторил:

— За должностное преступление, грязнение идей коммунизма, выразившееся в пьянстве, грабежах, вымогательстве и других преступных делах, предлагаю исключить Курилова из партии, просить Вятский горсовет снять его с поста начальника летучего отряда, — и сел, сцепив пальцы в плотный замок.