— Калашников у нас сегодня выступает. Не знаете такого? — и взглянул испытующе.

— Немного знаю. Старый меньшевик. Председатель Совета в 1905 году.

«Значит, с ним придется сразиться? Оратор опытный».

— Вот, вот, он самый.

Вдоль кривых, худых заборов Лалетин провел ее в черную постройку. Ударил в нос запах гари, машинного масла.

— Тьфу, телепень, наскочил на пень, — споткнулся Василий

Иванович и снизу, из погребного мрака, подал руку.

— Ступайте сюда.

Рука была теплая, в несмывшихся чешуйках краски.

«Да, надо сразиться, — продолжала думать Вера. — Иначе нельзя».

В постройке было не так уж темно, как показалось. Она различила покрытые окаменевшей угольной копотью черные стены.

Вдруг в воздухе, оглушив ее, задрожал вязкий звон железа. Кудлатый с широкой спиной богатырь в холщовой рубахе бил по разбухшему малиновому концу стержня, разбрызгивая искры.

Лалетин потрепал кузнеца по крутому плечу, прокричал в волосатое ухо, чтобы приходил на пустырь. Тот, сверкнув белками глаз, тряхнул головой:

— Приду.

— Глухарь он, — объяснил Василий Иванович. Она не расслышала. В ушах все еще стоял вязкий высокий звук. — Глухарь, говорю, в котле заклепки держит. А там гром, как в аду, вот и оглох. У нас таких глухарями называют.

В поросшей хилыми лютиками низинке собралось человек двенадцать. От них пахло терпко дымом, пресновато — железом. Они сидели на запорошенной серой травке, ждали.

— Все тут собрались, — сказал Лалетин.

Вера обвела взглядом темные, словно подернутые копотью лица.

Вот и осуществилось задуманное в прошлом году. Она выступает перед вятскими рабочими. «Надо, чтобы все было понятно», — заволновавшись, подумала она.

Сорвала стебелек лютика, колечком обвила вокруг пальца.

— Совершилась революция. Царя рабочие и солдаты сбросили и посадили под арест. Новая власть — Временное правительство — держит в руках руль управления уже четыре месяца, а Россия идет по тому же курсу: продолжается война, крестьяне сидят без земли, горожане — без хлеба. Почему получается так? — начала Вера.

Кузнец подсел ближе к ней, загнул черной ладонью ухо. Кивает головой. Значит, слышит. Вера рассказывает о бессмысленной войне, затеянной для обогащения буржуазии, о том, как относятся к ней большевики. Говорит и смотрит на Лалетина. Чернобородое лицо серьезно, в глазах удовлетворенные светлячки.

Закончить она не успела. Прибежал, загребая разлычившимися лаптями пыль, парнишка в такой же, как рабочие, маслянисто-черной рубахе, мигнул Лалетину.

Василий Иванович разгладил бороду.

— Калашников-то тут. Митинг начинается. Как, пойдем? — и так же испытующе взглянул на Веру. В глазах — тревога.

Она растерла в ладонях стебелек травы...

— Я думаю, надо пойти, — голос звучит ровно. Она подготовила себя и к выступлению, и к спору.

— Война до победного конца — это высшее проявление патриотизма! — раскатывается под стеклянными сводами механического цеха голос оратора. Это тот самый, что председательствовал на социал-демократическом собрании. Голос трубный, из-под шишковатого лба глаза глядят уверенно.

— Кругло говорит, — проталкиваясь с Верой к деревянному помосту, шепчет Лалетин.

— Прибывшие в запломбированном вагоне большевики и сам Ленин подкуплены агентами Вильгельма! — летят в толпу гулкие слова.

Лалетин морщится.

Потом вдруг напускает на умное лицо простоватое любопытство:

— Я помешаю... Интересуюсь, а как это узнали?

Калашников жевнул твердыми губами, свел к переносице брови и невозмутимо бросил:

— Узнали от людей, которые это видели и доподлинно...

— Даже свидетели есть? Очень занятно, а кто такие?

Оратор кашляет в мясистый кулак. Стоящий рядом с ним сухопарый инженер в фуражке с белым верхом раздраженно щиплет нафабренный ус.

— Всегда у тебя, Лалетин, вопросы. Послушай лучше. Продолжайте, Иван Николаевич.

«Молодец, Василий Иванович, — восторгается Вера. — А здесь, оказывается, о демократии даже не слыхали. Начальник приказал слушать...»

— Американцы дают нам на продолжение войны кредиты, — довольно гудит Калашников.