Мне хотелось бы уточнить…

Видите ли, государство, политическое устройство – это часто просто ширма для личных проблем. Ну, не совсем ширма, но – ладно, у многих русских писателей личная жизнь была очень запутанной. Вроде как расщепленной надвое, да? Маяковский, Блок, Пастернак, даже Ахматова, Есенин – у каждого из них были огромные проблемы. Это можно проследить и дальше, вплоть до Пушкина. Иногда три человека жили и спали в одной комнате. Просто потому, что у них не было достаточно места, чтобы изменять друг другу. К Пушкину это не относится – места у него было много, но не было времени. Знаете, если бы он не стрелялся из-за своей безмозглой блондинки, он мог бы жить и во время Октябрьской революции. Скажем, если бы переехал в Грузию, которую он очень любил. Ему было бы 118 лет, но в Грузии такое бывает сплошь и рядом, вы знаете.

Вы хотите сказать…

Я говорю о личной жизни, о личной жизни наших поэтов двадцатого века. Что я пытаюсь сказать – если бы они были американцами, вы смотрели бы на них как на чудаков или бездельников, вроде – я не знаю – Скотта Фитцджеральда, Хемингуэя… Нет, не знаю. Но поскольку они жили в дурные времена, они приобрели какое-то – э-э – достоинство… Если бы моя страна не существовала, вам пришлось бы ее выдумать, да? И думаю, нам пришлось бы выдумать вас. Ну, я могу объяснить это только одним способом – мягкая женщина и жесткая женщина. В пушкинском «Бахчисарайском фонтане», это его ранняя поэма, в некоторых отношениях слабая поэма, в гареме у хана две звезды – нежная полячка, Мария, и грузинка, Зарема, совершенно дикая – по-настоящему, знаете ли, по-сучьи. Ну и они, конечно, соперницы. В конце концов их соперничество убивает обеих. Но на самом деле они только две стороны одной и той же женщины в воображении Пушкина, да? Вот это-то я думаю о холодной войне – что каждая сторона обязана выдумать другую. Ну, не знаю, честно говоря, понимает ли меня кто-нибудь. Это как лепет малыша, да? – маленького мальчика. Что ж, я думаю о своем мальчике, который и счастье, и огромное испытание…

Это, должно быть, сын от вашей третьей жены, мистер Сурков?

Да, да. Видите ли, его мать ужасно с ним мягка – и в то же время ужасно строга. Ему нужны они обе, да? Женщина, которая дает ему уютно прижаться к своим титькам, и женщина, которая шлепает его и ставит в угол. Что ж, он, конечно, предпочел бы жить с той, что дает ему прижаться к титькам или спрятать голову у себя под юбкой… Это неудивительно, ни для кого не секрет, что движение по преимуществу одностороннее – из моей страны в вашу… Хотя, в сущности, это не совсем точно: больше народу возвращается в Армению, в Армянскую Социалистическую Республику, чем выезжает из нее… Но в общем-то это правда – большинство людей предпочитают добрую мать. Но без суровой матери от доброй не будет особенной радости… Вот о чем я говорю. Ну, не знаю, как это объяснить. Это, возможно, как Рим и Александрия. Возьмем бильярд! Женщины, играющие в бильярд с евнухами! Сходят с ума от скуки, да? И с другой стороны, римляне, истосковавшиеся по мягкой постели! Только Восток и Запад поменялись местами, да? Да это ведь было бы просто ужасно, если бы моя страна и ваша были одинаковыми. Все равно что не было бы разницы между мужчинами и женщинами. Даже если бы все были совершенно счастливы. Может быть, особенно если бы все были полностью счастливы, а?

Не говорили ли вам женщины в Советском Союзе, что ваше творчество является примером сексуального шовинизма? Кто-нибудь давал вам об этом знать?

Господи, не понимаю, о чем вы говорите.

Я имею в виду, что вы относитесь к женщинам как к объектам, что явствует из ваших замечаний насчет безмозглых блондинок, титек, юбок, под которыми прячут голову, и женщин, забавляющихся с евнухами. В своих сочинениях вы скрываете ненависть к женщинам под личиной сострадания, но постоянно показываете их жертвами насилия. Вопрос состоит лишь в том, говорили ли вам женщины в вашей стране, как они к этому относятся.

Дейв, я не могу отвечать на такую херню.

Над чем, Виктор, вы сейчас работаете?

Ну, я только что закончил большую поэму – не совсем поэму, скорее новеллу, повесть – о Московской Олимпиаде. В ней пара тысяч строк, а может, чуть больше. В общем-то в ней говорится об английских бегунах – Коу и Оветте. Ну, я сравниваю их в своей поэме с Диоскурами, небесными близнецами. Они произвели на меня огромное впечатление, но еще большее – вся Олимпиада, которую я видел. Могу только пожалеть, что американцы не смогли на нее приехать. Это очень досадно.

Вы будете читать эту новую вещь в Нью-Йорке?

Да.

Две тысячи строк?

Ну, думаю, в ней около двух тысяч трехсот.

Почему у русских поэтов такая хорошая память?

Да нет, дело здесь не в поэтах. Просто потому… ну, прежде всего, нас учат много запоминать наизусть в школах, так? Это как бы часть обычного советского образования. Таким образом, ну, вырабатывается способность впитывать в себя все, все что угодно. Я не знаю, как это на самом деле происходит. Дело касается не только моих вещей, это не одиночное плавание. У меня в голове почти весь Блок, Пушкин, Пастернак, Лермонтов. Не только поэзия, но и проза тоже. Не целиком прозаические произведения, но большие куски из них. Кроме того, мы не знаем, когда нам это пригодится. Это своего рода частное издательство, в вашей собственной голове.

В своей новой работе вы упоминаете об Афганистане?

Нет, там это было бы неуместно. Если кто-нибудь из ваших поэтов, скажем Уилбур или Хехт, напишет поэму об Олимпиаде в Лос-Анджелесе, думаю, он вряд ли упомянет о Сальвадоре, если только это не будет необходимо для самой поэмы.

Каковы ваши взгляды на ситуацию в Польше? Думаете ли вы, что Советский Союз вмешается?

Я полагаю, что польский народ сам решит свои проблемы. Надеюсь на это.

Вы говорили недавно о беге времени. Вам сейчас пятьдесят, хотя вы на них не выглядите…

Старше, да!..

…К вам всегда относились как к молодому поэту. Как вы ощущаете себя в роли человека средних лет?

Я не ощущаю себя в этой именно роли. Ну, последние три-четыре недели я ощущал себя очень старым – просто потому, что был не вполне здоров. Я не знаю, как именно я себя ощущаю. Ранит не то, что вы стареете, а то, что это происходит с миром. Вы остаетесь прежним, а мир вокруг вас стареет.