Шрифт:
То есть они выглядели черными на той фотографии, теперь я вижу, что они у тебя каштановые, но все равно очень красивые…-
или чувствовать кожейих касанье, тогдая бы сразу же ожил,без большого труда,я б «Армения!» молвил,твой почувствовав взгляд,я бы смыслом наполнилдни, что шли невпопад.Ты же видишь воочью(верить в это я рад) —над Манхэттеном ночьювновь плывет Арарат,что составлен из снега,из ручьев и камней(из обломков ковчега,выражаясь точней).Там пантеры, газели,грифы – славный запас!Да найдется ужелиместо лучше для наск написанию писемиз исчезнувших стран?Днем – от яви зависим,ну а ночь – для армян.Ибо ночь – это место,где в двух странах живешь,им друг с другом не тесно,ибо ненависть – ложь.Пусть Армении нету,но слепая любовьдарит белому светуее чистую кровь.Говорят: забываешь?Воровато вранье!Ты ведь в камень вливаешькровь святую ее.По дорогам покатымты на поздний сеанспод слепящим закатом,знаю, едешь сейчас.Ну, вообще-то я не знаю, бывало с тобой такое или нет, просто это хорошо ложилось в стихотворение…
Весь Манхэттен сияет;здесь – другое кино:все вокруг засыпает,ночь настала давно.Я в последнее времявсе не слажу со сном:это тяжкое бремя —плавать в мире ином.Словно кто-то мешаетмне уснуть хоть на миг —или в сон погружает,чтоб я вновь не возник.Этот кто-то мехамираспирает мне грудь —или топит, как в яме,не давая вздохнуть.Мне приходится встать ис отвращеньем курить,вспоминать чьи-то стати,чтобы плоть подбодрить,чтобы сгинула теменьпод напором огня,чтобы немощи демонотлетел от меня,прежде чем лягу снова,в сновиденье уйду —и заветное словодля посланья найду.А сейчас ты в постели,но твой сон неглубок,шепчешь ты: неужелия б поменьше не могникотином травиться?Ведь нельзя же вот так…Тебе снится больница,где отца мучил рак.Ну а я наблюдаюза своим малышоми от нежности таю —до чего ж он смешон!Вот он вздрогнул: пичугасела рядом в траву,но сильнее испуга —все познать наяву.Он смеется, лопочет,ковыляет ей вслед;он поймать ее хочет —почему бы и нет?Удивленье мальчишкитем полней и сильней,что по собственной книжкеон знаком уже с ней.Мир как будто творится,и в нем созданы лишьэта первая птица,этот первый малыш.До сих пор не уснуланаверху твоя мать.Птица прочь упорхнула,ливень хлынул опять.– Как красиво, – сказала Донна. – Это про твоего малыша, да? Про Петю?
– Да, – сказал Сурков.
Ты, должно быть, читала,и подробней меня,как скрипачка пропала,скажем, третьего дня:в «Метрополитэн» этобыло совершенов перерыве балета«Мисс Жюли», где полносцен насилья, маньяков —превосходный балет!(До чего ж одинаков эротический бред…)Она вышла за сцену,и напал на нееПризрак Оперы; пенуиспуская, бельеон сорвал с нее тут же,распалился, вспотел —и, связав ее туже,сделал все, что хотел.А потом тело в шахтувентиляции онбросил и – шагу, шагу! —испарился, пардон.А в Берлинском балетешел еще «Идиот»…Кто за это в ответе,с псами ночь напролетвесь театр изучали,замарались в пыли,но, к великой печали,никого не нашли.След хвостом заметая,он ушел далеко,почему-то считая:быть скрипачкой легко.Человеком обычнымтрудно быть в наши дни…Но мы шеи набычими – попробуй согни!Ты мне так помогаешьустоять пред концом —тем, что путь пролагаешьв камне честным резцом.Я тебе благодарен —рассказал твой листок:не пристал к прочим тварямтолько единорог;сорок дней он сражалсявне ковчега, один;но не струсил, не сжался —сам себе господин.Пусть других, кто умнее,приютил Арарат, —его участь честнееи достойней стократ.Пусть я не из эзопов,но додуматься смог:век кровавых потоповувенчал его рог.Если так, то, наверно,будет проблеск в судьбе.Я за это безмерноблагодарен тебе.Сурков умолк. Его слушательница ничего не сказала, продолжая со склоненной головой стоять над кофейником. Он подошел к ней, обвил руками, слегка притянул к себе и поцеловал ее волосы.
– Спасибо, – сказала она мягко. – Чудесный подарок.
Кофе был готов, и они вернулись в комнату. Быстро выпив свою чашку, Виктор заявил, что это был незабываемый день. Донна сказала, что утром он может спать сколько ему угодно; Григор поднялся на ноги, обменялся с русским теплым рукопожатием и пообещал зайти за ним в воскресенье утром, чтобы вместе пойти в армянскую церковь. Сурков, непроизвольно пустив ветер, сказал: «Прошу прощения» – и попытался как можно ровнее пройти через комнату к двери.
В туалете он хмыкнул, покачиваясь над унитазом. Он был пьян, но чувствовал себя хорошо. Вернувшееся здоровье наполняло его радостью.
– Одна страна на свете что-то значит – здоровьем называется она, – произнес он, обращаясь к изгибающейся струйке бледной мочи, после чего громко рассмеялся.
Одна беда – было слишком жарко. Ему, однако, не хотелось просить Донну отключить отопление. В спальне было еще жарче. Он отодвинул шторы, чтобы открыть окно, но запоры оказались ему незнакомы, и он оставил попытки с ними разобраться. Окно лучше и не открывать: они на седьмом этаже, а он иногда ходит во сне. Он неуклюже разделся и с довольным вздохом растянулся голым на прохладных простынях. Казалось, с тех пор, как он был в постели, прошел не один день.
Он был уверен, что этой ночью не будет страдать от проблем с дыханием, обычно мучивших его перед сном. Опьянение всегда достаточно его расслабляло, утихомиривая этого демона. Он закурил последнюю перед сном сигарету и удовлетворенно оперся на локоть, медленно выпуская дым и не управляя ходом мыслей.
Если Таня решит покончить с нашими отношениями, думал он, смогу ли я это пережить? Что ж, придется. Если бы только я мог смыть с себя все, словно библейским потопом, – тогда, уверен, у нас бы что-нибудь да получилось; но при том раскладе, что есть… Это должно произойти с той, кого никогда не знал прежде, с молодой, живущей на другом континенте…
Он слышал приглушенный шум голосов – Донна говорила с Григором. Что за игра происходит между ними? Завтра он спросит у Донны напрямик. Он загасил сигарету в блюдце, выключил свет и устроился спать, кряхтя от блаженства. Мысли его куда-то уплыли и потерялись. Когда он открыл глаза, свет из-под двери уже не пробивался; тишина была полной. Ушел ли Григор? Он, вне сомнения, не слышал, чтобы тот уходил. Наверное, он в постели с Донной. Наверное, он сейчас рядом, по ту сторону коридора, и дерет Донну, как черт. Приятная дрожь пробежала по телу Суркова при мысли о том, что он счел само собой разумеющимся и что сильно его возбудило.
Квартира, казалось, быстро остужалась. Он проснулся, потому что замерз. Включив свет, он выбрался из постели и отыскал свою розовую полосатую пижаму. Снова повалившись на простыни, он натянул на себя одеяла, которые прежде столкнул в изножье кровати, плотно укутался и заснул.
Пару часов он проспал глубоким сном, но потом начал метаться и ворочаться, сбрасывая с себя все, чем был укрыт.
Он проснулся, подскочив на кровати, и тотчас на него обрушился молот похмелья. Застонав, он осторожно опустил голову на подушку. Удары молота стали слабее. Он чувствовал, как пот струится из пор; пижама промокла насквозь и прилипала к телу. Что за необыкновенный сон, думал он. Мне надо его записать. Сделаю это утром… Эти две девушки! Полагаю, это Мария и Зарема, только Зарема стала армянкой, потому что я здесь… Хорошо бы отправиться в долгий-предолгий океанский вояж… Мне надо встать, черт бы его драл, ладно, через минуту; надо помочиться, да и во рту у меня – как в турецком борделе… Точно, именно так. Этот старик – мой отец? Думаю, да. Но это не было целиком его виной. Лагерные охранники были тоже своего рода жертвами Сталина. Война ожесточила его… Кроме того, не думаю, что у них все было расчудесно, во всяком случае, когда он вернулся с войны. Он, наверное, был рад любому поводу, чтобы снова упаковать свой вещевой мешок. Так или иначе, он искупил свое преступление… зэковский нож в кишках ничуть не лучше пули в затылке… Ч-черт, эта голова! И я опять весь дрожу… Ни хрена нет воздуха в этой комнате…