Должен признаться, что часики мои и впрямь причиняют мне кое-какие неудобства. Это самый чувствительный и уязвимый орган моего тела. Я не выношу ничьих прикосновений к ним, это дозволено только Мадлен. Именно она каждое утро заводит их маленьким ключиком. Когда я простужаюсь, приступы кашля отдаются болью в шестеренках, и мне чудится, что они вот-вот проткнут мне кожу. Ненавижу их дребезжание, напоминающее звон разбитой посуды.

Но главная проблема — разнобой во времени. По вечерам назойливое тиканье разносится эхом по всему моему телу, мешает спокойно заснуть. Иногда я могу свалиться от изнеможения прямо средь бела дня, иногда чувствую себя бодрым и свежим до глубокой ночи. А ведь я не хомяк и не вампир — просто жертва бессонницы.

Но зато, как это часто бывает с хроническими больными, я пользуюсь некоторыми отрадными привилегиями. До чего же я люблю те бесценные минуты, когда Мадлен в ночной рубашке, словно призрак в белом саване, бесшумно является ко мне в комнату с чашкой горячего какао и прогоняет мою бессонницу монотонной колыбельной. В иные ночи она тихонько мурлычет ее до самой зари, бережно поглаживая кончиками пальцев мои зубчатые колесики. Как же это приятно! «Love is dangerous for your tiny heart», [2] — напевает она раз за разом, словно гипнотизирует меня или произносит заклинания из древней колдовской книги, чтобы помочь мне заснуть. Я люблю слушать ее голос, и мне чудится, что он разносится далеко-далеко под ночным небосводом с блестящими гвоздиками звезд, хотя в ее устах эти слова — «Love is dangerous for your tiny heart» — звучат иногда как-то странно.

Наконец, в день моего десятилетия, Докторша Мадлен согласилась повести меня в город. Сколько уж времени я приставал к ней с этой просьбой… Но даже и уступив, она собирается нарочито медленно, оттягивая, елико возможно, наш поход: бродит из комнаты в комнату, перекладывает вещи с места на место.

Сгорая от нетерпения, я увязываюсь за ней в погреб и обнаруживаю там полку, заставленную множеством банок. На одних приклеены этикетки «Слезы 1850–1857», другие наполнены «Вином из садовых яблок».

— А чьи это слезы? — спрашиваю я Мадлен.

— Мои, чьи же еще. Стоит мне заплакать, как я собираю слезы в склянку и храню в этом погребе, чтобы делать из них коктейли.

— Как же тебе удалось столько наплакать?

— Когда я была молодая, один эмбрион сбился с дороги, которая вела ко мне в живот, и застрял на входе в трубу. Это вызвало внутреннее кровотечение, и с того дня я не могу иметь детей. И хотя я счастлива, что помогаю рожать другим женщинам, я пролила много слез… Правда с тех пор, как ты живешь со мной, мне полегчало…

Я ругаю себя за то, что задал ей этот вопрос.

— Однажды я рыдала целый день напролет и вдруг заметила, что глотать слезы очень даже приятно и утешительно, особенно если они смешаны с капелькой яблочного вина. Только не следует пить их в спокойном состоянии, иначе потом уже не сможешь радоваться, не глотнув этого зелья, и образуется порочный круг: плачешь и плачешь без конца, лишь бы глотать свои слезы.

— Ты всю жизнь чинишь людей, а сама топишь горе в вине из собственных слез, почему так получилось?

— Не бери в голову, забудь все это, ведь сегодня мы должны спуститься в город. Нам есть что отпраздновать — день твоего рождения, верно? — сказала она с со своей всегдашней улыбкой, в которой сквозила непонятная грусть.

История со слезами Мадлен настолько взволновала меня, что даже слегка пригасила лихорадочное ожидание спуска с холма. Однако едва я увидел Эдинбург, как мои мечты снова затмили все остальное.

Я ощущаю себя эдаким Христофором Колумбом, открывшим Америку! Путаный лабиринт городских улочек притягивает меня, как магнит. Дома клонятся друг к другу, сужая небесный проем между крышами. Я бегу вперед! Мне чудится, что простое дуновение способно обрушить этот город, словно кирпичное домино. Я бегу вперед! Деревья остались позади, на верхушке холма, зато здесь отовсюду вырастают люди, а женщины — так прямо целыми яркими букетами в шляпах-маках, в платьях-маках! Они глядят с балконов и из окон, их процессии тянутся до самого рынка, пестреющего на площади Святого Солсбери.

Я пробираюсь вперед сквозь толпу; по булыжной мостовой звонко цокают копыта лошадей, людские голоса смешиваются в неразличимый гомон, и все это приводит меня в восторг. А тут еще и часы на высоченной башне начинают отбивать звонкие удары. Вот так сердце — раз в десять больше моего!

— Это мой отец там, наверху?

— Нет-нет, это не твой отец… Это башенные часы, они бьют всегда в одно и то же время, — отвечает запыхавшаяся Мадлен.

Мы проходим через площадь. И вдруг за углом раздается музыка, вкрадчивая, меланхоличная; она долетает до нас отдельными всплесками, ласкающими слух. Эта мелодия переворачивает мне душу; кажется, будто внутри, в каждой жилке моего тела, одновременно идет дождь и сияет солнце.

— Это шарманка. Правда, чудесно играет? — говорит Мадлен. — Она устроена примерно так же, как твое сердце, наверное, потому-то она тебе и нравится. Даром что механика, а умеет выражать человеческие чувства.

Я думал, что слышу самые пленительные звуки в своей жизни, однако впереди меня ждал еще более диковинный сюрприз. Девочка крошечного роста, нарядная, точно деревце в цвету, выходит вперед, становится перед шарманкой и начинает петь. Ее голосок похож на соловьиные трели, только со словами.