— Что тебе сказать, Иреле, — усмехнулась моя подрядчик-женщина, — хорошо, что ты купил этот дом. Он попался тебе в самый последний момент.

И сказала, что ее инженер уже приходил туда и велел нарастить несколько опор, оставил спецификацию на бетон и железо и велел добавить несколько балок и поясов.

— А это значит, Иреле, что мы должны начать говорить о комнатах.

Я сказал, что то, что есть сейчас — жилая комната и две маленькие спальни, — меня устраивает.

Тирца сказала, что я консерватор. «Когда строишь дом, нет абсолютных правил, всё зависит от потребностей и возможностей». И спросила:

— А зачем тебе вообще комнаты? Почему бы нам не открыть стены, и у тебя будет очень большая комната, еще одна поменьше на всякий случай, и ванная с туалетом? Почему, а?

— Потому что потому, — проворчал я, немного испугавшись слова «нам». — Потому что в доме должны быть комнаты. Спальни, и кабинеты, и гостевые… Как у всех людей, что значит «зачем тебе комнаты»?

— Не раздражайся, Иреле, не надо. Мы встретились не для того, чтобы раздражаться. Мы встретились для того, чтобы построить тебе дом, и ты должен благодарить Бога, что твой подрядчик — я, потому что ты себе даже не представляешь, каким кошмаром может стать такой ремонт.

— Извини.

— И кто эти «все», и что значит «должны быть»? Дом — это не универмаг, который делят на отдел мебели, и отдел одежды, и отдел домашней утвари. Дом надо строить вокруг человека, а не вокруг назначения комнат. В твоем случае — потому что ты не будешь растить там детей и, я думаю, не будешь принимать так уж много гостей — вполне достаточно одной большой комнаты, чтобы в ней жить, и варить, и есть, и спать, и еще одной маленькой комнаты с кроватью на случай необходимости, и туалет, и большие окна на природу, и большая веранда, и я не забыла душ, который ты просил снаружи.

— Сколько времени у меня есть, чтобы решить?

— Как можно быстрее. А сейчас хватит с этим домом. Куда ты повезешь меня погулять?

Моей целью были три холма, которые каждый год начинают с анемонов и кончают лютиками. Тирца заметила их уже издали и, как и я в тот день, когда увидел их впервые, не поверила, что весь этот ярко-красный ковер — сплошное цветение. Но «Бегемот» подъехал ближе, и огромное алое одеяло распалось на красные лепестки, и черные сердечки, и еще не раскрывшиеся светло-зеленые бутоны лютиков, и белесовато-серые семена анемонов, которые уже носились в воздухе.

— Остановись! — воскликнула она. — Это так красиво, остановись!

Она вышла, стала перед красным полем и широко распахнула руки. Я расстелил одеяло и сел. Она нагнулась и поцеловала меня в губы. Поцелуем слегка приоткрытых губ, не открытых и не стиснутых, забавным и испытующим. Ее язык лишь раздвинул мне губы и прошел по зубам, словно исследуя меня — не стал ли я другим, не изменился ли на вкус? Первый поцелуй со времен нашей юности, заставивший меня вздрогнуть от сходства с тогдашними, недозволенными и неумелыми, и нынешнего от них отличия.

Ее кожа пахла чистой и приятной свежестью, и мои губы всё время ощущали ее улыбку, пока она не оторвалась от меня. Какими безрассудными были мы в молодости, подумал я, а вот сейчас стали вдруг воплощением целомудрия и сдержанности.

— Что ты собираешься говорить на комиссии?

Она засмеялась:

— Что твои губы не изменились, но душа стала беспокойной и озабоченной. — И посмотрела на меня. — Не надо ничего планировать. Первый вопрос на приемной комиссии всегда: «Расскажите о себе». Важно, чтобы ты ответил первым, не оглядываясь на меня. Они хотят обыкновенную пару, с послушной женой и мужем — главой семьи.

Она открыла сумку и взорвалась смехом:

— Сексуальные возбудители от папы Фрида, — и начала объявлять, вытаскивая и раскладывая: — Брынза, швейцарский сыр с дырками, хлеб с тмином, помидоры-сливки… знает, чертяка, свою дочь… венгерская салями, белое вино… хочет, чтобы мы поскорее сделали это, даже если потом заявимся на комиссию пьяными… так, редиска, оливковое масло, соленые огурцы… — И понюхала. — Бедняга, пытается воспроизвести мамину засолку, но ему не очень-то удается. Ну, вот, мы здесь будем набивать себе брюхо, а он будет сидеть дома, один, и грызть ногти от волнения.

Мы въехали в деревню.

— Очень хорошо, — сказала Тирца. — Тьма египетская на проезжей улице, дыры в асфальте, и не забудь также, что у них в магазине нет анчоусов.

— И что же во всем этом такого хорошего?

— Это значит, что у них нет ни гроша. Что мы им нужны больше, чем они нам.

Возле правления стояли две машины и несколько велосипедов. Мы вошли, Тирца заглянула в комнату, где сидели люди, и сказала с максимальной приветливостью:

— Здравствуйте. Мы семья Мендельсон.