Так как Наташа молчала, повариха вздохнула разок-другой и через несколько минут засопела вновь.

И без поучений Людмилы Львовны Наташа понимала, что Морозов обманывает. «Лупоглазая обезьяна» нравилась ей тем, что не была прижимистой. Правда, походы в рестораны, «ревизия» баров всех портов Средиземноморья, развлечения в Союзе — все было позади. Морозова словно подменили. Однако Наташа прекрасно знала, сколько зарабатывает бармен, и не желала выпускать из рук курицу, несущую золотые яйца.

Морозов спал беспокойно. Обрывки сновидений, куски фраз, смутное беспокойство рекой несли его куда-то в пропасть. Он чувствовал, что лучшим выходом будет пробуждение, но проснуться не мог.

Давно не спал он спокойно и глубоко. Завертевшись в «золотой лихорадке», был в постоянном напряжении. Осуществлялась давнишняя мечта — в руки плыли деньги. Большие деньги. И он не имел нрава расслабляться. Даже во сне.

Мальчишкой мечтал о плаваниях. Но не о таких, где свирепствуют штормы, где в пурпурных облаках вырисовываются изумрудные холмы островов, где стоянки в далеких портах, раскаленное солнце в зените или ледяная бахрома на снастях. Все представлялось куда прозаичней — карта, а на ней — порты заходов, в которых можно хорошо «отовариться». Еще не ступив на палубу, он уж получше иных моряков знал, чем хорош и выгоден тот или иной порт.

Груз переживаний обрушился на Морозова, подмял, вызывая тяжелые сновидения. Хаотические куски соединились в длинные эпизоды. Он вздрагивал во сне, перед его затуманенным внутренним взором проносились мрачные картины, было жутко, но проснуться он не мог. Вынужден был спать сном несчастного человека.

Смена выдалась тяжелой — после досмотра бренди надо было ехать со всеми на рейд, принимать судно.

До конца испытательного срока оставалось совсем мало, у меня же не было еще ни одного задержания судовой контрабанды. Конечно, главным в эти месяцы было усвоение сотен правил и инструкций, но все же не мешало бы задержать хоть одну судовую «кабэ».

Ребята моей смены утешали, говорили, что бывают полосы, когда месяцами ничего не попадает, такое случается даже с асами, проработавшими не один год на границе, я же — всего-навсего стажер. Легче от этого не было. Я привык работать так, чтобы был виден мой труд — нагруженное судно, ранее — отремонтированное оружие, пораженная цель, выкопанная канава. А тут я вроде ушами хлопал, потешая находчивых контрабандистов.

Из распахнутого окна виднелась панорама ночного порта, черный провал залива, на котором, словно в небе, зависли огоньки судов, стоявших на рейде. Ближе, на причалах, между освещенными пакгаузами сновали электрокары, автопогрузчики, погромыхивали сцепкой составы. Плыли в воздухе мешки, ящики, машины, бочки — все, что прибыло или уйдет в ненасытных чревах сухогрузов. «Вира», «майна», сладкий запах сахара-сырца — привычная портовая жизнь.

Мы готовились к выходу на досмотр — укладывали в чемоданчики туго скатанные спецовки, проверяли фонари, инструмент.

Никитин, воспользовавшись паузой, меланхолично бренчал танго на расстроенном пианино, стоявшем в углу. Свою робу я уже уложил и, чтобы скоротать с пользой время, подошел к доске, на которой над табличками с текстом были прикреплены образчики тайников.

— Ты что-нибудь простенькое найти не можешь на судне.

Мне стало не по себе от упрека. Решил ждать автобус на улице, взял чемоданчик, оглянулся.

— Внимание, внимание!

Кобец, чмыхая, поднял обе руки и, улыбаясь до ушей, объявил:

— Сейчас наш молодой, но уже опытный Юра Хорунжий поищет свою большую фуражку в нашей маленькой комнате. Если не найдет, таможенник из него получится неважнецкий.

Я покраснел.

— Да я и без фуражки пойду. Я не клоун.

— Без фуражки нельзя, — возразил Кобец. — Форма должна быть полной. И потом, тебя все просят.

Он шутливо захлопал в ладоши, и несколько человек поддержали его.

— Что за глупые шутки! — возмутился я. — Отдай фуражку!

— Юра, — негромко попросил Никитин, снимая руки с клавиш. — Найди! Не посрами учителя!

Я понял, что импровизированного экзамена не избежать — видно, так заведено. Ничего не оставалось, как покориться и поддержать шутку. Все десятеро уставились на меня, ждали.

Для начала отобрал у всех фуражки и, не найдя среди них своей, свалил грудой на стол. Потом отошел к двери, внимательно осмотрел оттуда комнату. Куда спрятали?

Решительным шагом направился к пианино, открыл сначала верхнюю, потом нижнюю крышку. Ноль!

— Сначала по загашникам, — прокомментировал Кобец. — Школа Никитина — не проливай напрасно пот!

Я стал на колени, заглянул под стол. Могли черти прикрепить лейкопластырем.

— Не ленивый, — продолжал Кобец. — Можно посылать в трюм или в машину.

Разозленный неудачами и подковырками, выбрался из-под стола, и тут мой взгляд упал на старый, огромный радиоприемник. Развернул приемник, снял заднюю стенку и с разочарованием убедился — и там нет фуражки.