— Не мы. Для другой смены готовим.

Нахлобучив фуражку, я спустился к работавшим в твиндеке, проверил, как настелена бумага, убедился, что борта сухи, без ржавчины.

— Все в порядке, таможня, — хмыкнул один из грузчиков. — Не первый день замужем, Юрка!

Я узнал в нем бывшего напарника по бригаде, хотел поговорить, но они как-то разом закончили и поднялись наверх.

В это время мое внимание привлек лаз, ведущий ниже.

— Разве уже сюда грузили, Валера? — спросил я поднимающегося по трапу.

— Сказали в твиндек, — ответил мой старый знакомый и исчез за коммингсом.

Меня слегка задело нежелание бывшего знакомого общаться, но вскоре стало не до него.

Я присел на корточки у лаза. Значит, есть груз?

Посмотрел на часы. Скоро пересменка. Пойти в таможню, рассказать о своих подозрениях Тарасову и Никитину, потом вернуться? Но за это время фанера уже будет в твиндеке. Не станут же ее выгружать! Остановить погрузку? На каком основании? Сколько стоит час простоя? А что, если сейчас самому посмотреть?

Я поправил фуражку.

Сверху послышался шорох. Я поднял голову. Показалось, что над коммингсом на секунду показалась чья-то голова.

— Эй!

Ответа не было.

Я унял неприятное чувство, похожее на страх, и наперекор здравому рассудку, вопреки всем инструкциям, стал отвинчивать заскрипевшие винты.

Шли они туго, я пыхтел, но все же справился быстро. Откинул крышку. Черный зев, ничего не видно. Тут я вспомнил о висевшем на связке фонарике-брелоке. Зыбкий свет вырвал из темноты ряд каких-то ящиков. С чем ящики?

Тут-то меня и ударили.

Лежал внизу на ящиках и не слышал, как крышка носового трюма с легким шумом наползает и наглухо закрывает зияющее отверстие.

Никитин, сидевший в одиночестве в кают-компании, встал, стал прохаживаться взад и вперед у стола, посматривать на часы, поглядывать на двери. Решившись, взял рации, портфель, вышел в коридор, заглянул в гальюн, в умывальник.

Хорунжего нигде не было.

Никитин постучал в двери каюты, где жил чиф.

Ни звука в ответ.

Судно казалось вымершим. Никто не разгуливал по коридорам, не слышались разговоры.

Даже у трапа не было вахтенного.

— Часовой! — позвал Никитин. — Таможенник не сходил?

— Только стивидор и грузчики.

Никитин вернулся в кают-компанию. Он был вне себя от злости. Надо же! Пошел на минутку, а отсутствует добрых четверть часа.

— Ты с ума сошел! — прошипел чиф. — Ну, Раджа, это уж!..

Он уставился на стюарда, стоявшего у двери.

Кто-то постучал. Чиф и стюард замерли. Услышали удалявшиеся шаги.

— А что оставалось делать?

— Как ты-мог додуматься напасть на таможенного чиновника? Кретин!

— И мне, и вам платят за доставку груза не в этот порт. Я шкурой отвечаю за груз.

— Но ведь это не какой-то грязный матрос! И даже не агент «Интерпола»! Через несколько минут его начнут искать. С судна он не сходил. Значит... Сюда хлынет толпа полицейских, или кто там у них, с собаками... Его в два счета найдут. И груз тоже. Что тогда?

— Как он догадался? Впрочем...

— Ты его убил?

— Не знаю. Падал он вниз головой. Если и жив, то находится под двойным запором. Ему оттуда не выбраться.

— Что будем делать?

— Ну... Не знаю.

— Я умываю руки! — взорвался чиф. — Наделал дел и не знаешь, что дальше!.. Кто знает? Кто? Провернули такое, и вдруг ты, кретин, мясник, которому было велено никого не подпускать к трюму!..

— Заткнись! — озверел стюард. — Помолчи, если не хочешь, чтобы я и тобой занялся. Я все устрою! Затолкаю таможенника в бочку с мусором и сплавлю за борт.

— Можешь теперь хоть съесть его! Сам напутал, сам и распутывай! Ты забыл о часовых! Их трое! Все! Хватит с меня! Я бросаю все и перехожу на другое судно. Сейчас же! Пассажиром! Я знать ничего не знаю!

— А чек? — насмешливо спросил стюард. — Думаешь, тебе оплатят невыполненную работу?

Чиф обмяк, поник.

— Вот что, — глухо сказал он, — сделаешь так... Возьмешь в каюте второго бутылку со спиртным, спустишься в трюм и вольешь ее в глотку таможеннику. Для запаха. Потом вытащи его наверх, оставишь на палубе у трапа. На грузовой палубе. Подальше от носового трюма. Таможенник должен быть мертв на сто один процент! Все должно выглядеть так, будто он пьяным свалился с трапа и сломал себе шею.