– Во с какими! – Руки охранника изображают в воздухе носы восточных туфель.

Мы с Димой переглядываемся. Клиент готов, и ждать от него ничего не приходится. И тут вдруг он мычит:

– Паразиты! Один ходит, другие ходят! Тысячу сунули, думают, можно о человека руки вытирать! – И охранник вытирает руки о собственную куртку.

– Кто сунул тысячу? – осторожно спрашиваю я.

– Эта рыжая... крашеная... с натуральным... этим... рыжим... вашим...

И охранник машет руками. Он то тычет в Диму опухшим корявым пальцем, то шевелит растопыренной клешней возле собственного плеча. Потом последний отблеск сознания гаснет в его мутных глазах, и Дима, вздохнув, начинает отрывать охранника от стола. П

– Похоже, он так часто...– говорит Дима, возвращаясь в машину. Он только что отвел охранника домой и сдал с рук на руки печальной и безучастной жене.– Она даже не удивилась.

– Так что он пил.

– В ту ночь? Думаю, да. Но кто знает? Мог и просто уснуть. А что еще делать ночью?

– Ты думаешь, он видел директора?

– Кто его знает? Судя по всему, пока ему удалось разлепить глаза, человек успел войти на лестницу. То есть охранник мог видеть его в боковое окошко.

– Полы пальто и ботинки...– размышляю я.

– Мужские, с загнутыми носами.

– Да кто угодно мог войти.

– И директор в том числе.

Мы замолкаем, подавленные неразрешимостью задачи.

– Директор мог,– нарушает молчание Дима.– А потом из мести уволил. Написал, что за пьянку, а на самом деле – сигнал всем остальным: не болтайте лишнего.

– Думаешь, его мог видеть кто-то еще?

– Мог. Народ ведь в офисе был.

– А кто был? Точно мы знаем только про Сашка и Андрея.

– Еще Вертолетова была. На радио.

– Да, Вертолетова. И кто-то мог не уйти, остаться. Вот только бы выяснить, оставался ли кто... И зачем остался Эдик?

– А кто дал охраннику тысячу? – оживляется Дима, вспомнив мычание клиента.

– Рыжая крашеная,– вспоминаю я.

– С натуральным рыжим,– подсказывает Дима.

– С этим вашим,– напоминаю я.

Мы смотрим друг на друга, и в голову нам приходит одно и то же.

– Он Сеньку имел в виду,– уверенно говорит Димка.– Камеру у плеча показывал. А потом: кто же еще «наш рыжий»?

– И с кем он был?

– Не знаю. Надо спросить у него.

– Завтра спросим?

– Конечно!

Мы сидим возле дома охранника и молча размышляем. Вокруг нас – темные дворы, мрачные кубы пятиэтажек, в которых гаснут и зажигаются окна. Дима курит, опустив стекло и выдыхая дым в узенькую щелочку. Серебристая обертка, подгоняемая ветром, медленно и чинно проплывает перед нашим бампером.

– Поехали? – спрашивает Дима и, когда я киваю, поворачивает ключ в замке зажигания.– Ко мне? Или погуляем?

– Домой,– устало отвечаю я и наконец-то чувствую, что пьяна. Водка течет внутри меня, словно теплое масло, делает приятно непослушными руки и ноги.

Дима не возражает. Он послушно везет меня домой, смотрит на дорогу и не отвлекается на пустые разговоры. Потом провожает до двери и целует в губы. Может быть, я не права, но мне все-таки кажется, что поцелуй получился почти братским.

Сенька зажат между стеллажами в тесной операторской. Под его локтем горит индикатор прикрепленного к подставке аккумулятора, угрожающий, словно бомба. Сенькино лицо красно, как угли, и рыжие курчавые волосы завиваются лепестками огня. Дрожат веснушчатые руки с длинными, чересчур гибкими пальцами.

– Ты здесь был,– настаивает Дима.

– Нет,– в очередной раз отказывается он и пытается сделать еще шаг назад. Но позади – стеллаж, спина упирается в него, и нога, встречая препятствие, скользит вперед по гладкому полу.

– Охранник тебя видел.

– Нет.

– Да, Сеня. Тебя – и кого-то еще. Кого?

– Не меня. Никого.

– Сеня,– вступаю я.– Там, у Виталя в кабинете, сидит адвокат. И если ты сейчас не расскажешь все нам, я сдам тебя ему.

– А наверное, это ты Эдика... А?

Две фразы, как два выстрела. Сенька оседает на пол. Крупные капли пота выступают у него на лбу, и мне становится стыдно. Дергаю Диму за рукав, говорю:

– Пойдем!

Но Димой уже овладел охотничий азарт. Он словно пес, который уже почти схватил раненую, умирающую птицу. Дима не слышит, отмахивается. А Сенька говорит:

– Да, был. Один. Приехал с рекламной съемки около часа ночи.

– Так поздно? – удивляюсь я.

Сенька машет рукой, и его длинная, расслабленная кисть похожа на метелку ковыля, трепещущую под сильным ветром.