– Тогда чего?

– Скажите, это ведь вы были в офисе в ночь убийства, да? Это ведь вы приходили искать кассету, которую потеряла Ольга?

Охранник молчит. Это уже серьезнее, чем украденная кассета или порезанная в троллейбусе сумка. Он смотрит вниз, разглядывая полы пальто, легшие на носы ботинок, словно кончики огромных черных крыл.

– Не молчите,– прошу я.– Сами подумайте: на камеру мы не пишем. А просто так я ведь и сейчас могу сказать, что той ночью в офисе были вы, а не директор. Просто предположить... Нет, правда: рост, прическа, пальто, ботинки. Со спины вполне можно принять за Виталия Борисовича, тем более, если взглянуть мельком. Так что ваши слова ничего не изменят. Кстати, я вовсе не думаю, что вы имеете отношение к убийству. – Так о чем тогда речь? – спрашивает охранник, бросая на меня косой, внимательный взгляд. В глазах – напряженное раздумье. – Мне просто нужно знать, что вы видели. И как попали в кабинеты офиса. У нас ведь домофоны и замки... – Замки у вас...– весело усмехается охранник.– Ничего ваши начальники в безопасности не понимают. – Они и в телевидении не понимают,– замечаю я.– Кстати, а как вас зовут? – Игорь,– бросает охранник, словно стесняясь того, что у него есть имя.

Игорь не собирался пробираться в офис тайком, но, пока отвез шефа еще на одну важную встречу, пока проводил домой, настала ночь, и к телеканалу он подъехал около часа. Игорь нажал на кнопку домофона, услышал глухой отзвук простенькой мелодии за толстой железной дверью. Тут же раздался щелчок, и он вошел, готовясь врать о забытой шефом барсетке. Охранник офиса мотал головой, тщетно разгоняя пьяный туман, моргал бессмысленными глазами, и Игорь решил, что отчитываться перед ним совсем не обязательно. Он пошел наверх решительно и быстро, тем более что в спину ударил еще один сигнал домофона. Кто-то дробно застучал каблучками по лестнице. Не желая быть застигнутым и предполагая в человеке сотрудника неугомонных новостей, Игорь быстро сориентировался: реклама. Дверь туда была заперта на магнитный замок, но охранник уперся в стену правой рукой, а левой резко и сильно дернул за ручку. Разболтанный замок чмокнул, будто посылая невидимому в темноте Игорю воздушный поцелуй, и дверь открылась. Игорь скользнул в темную приемную, из нее – в зал рекламы и замер в дальнем углу, у кабинета директора. Однако через мгновение дверь пискнула и открылась вновь. Кто-то вошел и застыл в приемной, настороженно прислушиваясь. Игорю ничего не оставалось, как нащупать в кармане отмычку, которую он всегда – на всякий случай – носил с собой, и в два движения отпереть простенький ненадежный замок.

Пробыв в кабинете минуты три, Рылова ушла и напоследок крикнула: «Доброй ночи, Виталий Борисович!» Игорь вынырнул из кабинета, чтобы подняться на третий этаж.

Из-под двери «Новостей» пробивалась полоска света. Игорь бегло осмотрел коридор, а потом вышел на балкон и стал разгребать пушистые, наметенные за последние часы сугробики снега, под которыми могла оказаться кассета.

Время от времени охранник поглядывал в коридор и отходил за угол, если там появлялся человек. Сначала вышел из кабинета «Новостей» Эдик и пошел, пьяно пошатываясь, по лестнице на самый верх, в мансарду. Потом Сенька, устроивший камеру на ночлег, спустился, сонно позевывая и потирая глаза большим и вялым кулаком.

Игорь искал кассету еще минут десять, пока не стало ясно, что на балконе ее нет. Он уже собирался идти, как вдруг застыл, пораженный взрывом дикого истерического смеха, словно раскатом близкого грома. Смеялись в мансарде. Высокому и резкому женском голосу вторил густой и низкий мужской. Потом чтото грохнуло, и Игорю показалось, что один из хохочущих шлепнулся на пол и проехал лежа несколько ступенек. Сразу вслед за этим что-то грохнуло снова: видимо, второй приземлился сверху. Взрыв пьяного хохота раскатился по офису. Они долго вставали, но наконец встали и принялись спускаться, держась друг за друга, повисая на перилах. Игорь хорошо их видел: это были Эдик и Малышева.

– Малышева? – спрашиваю я пораженно. У меня не возникало даже мысли о том, что она могла быть в офисе в ту ночь, хотя сейчас я вспоминаю: никто не видел, как она уходила домой.

– Да, Малышева. Точно.

– И вы ушли?

– Хотел. Но они еще долго возились в коридоре: сначала падали, потом – целовались, а потом завернули за угол, и я потерял их из вида. Тут же, не успел я сделать и шага, как открылась дверь туалета, и из него выскочила девушка.

– Какая девушка?

– Маленькая, сутулая, худенькая.

– А-а...– вспоминаю я,– это Вертолетова, диджей.

– Да, туда поскакала, на радио... Ну вот и все.

– Постойте,– говорю я.– А как же вы все-таки попали на третий этаж? Тоже дернули дверь?

– Нет,– отвечает Игорь,– там замок посерьезнее. Но дверь была открыта.

– Открыта?

– Да. Кто-то подпер ее старым справочником.

Мне нужно в рекламный отдел, и я спускаюсь по лестнице. Офис тих, даже на балкончике второго этажа, таком же, как наш, нет курильщиков. Черная дверь высока и широка, пластина магнитного замка выглядит внушительно, но в голове у меня черненьким вертлявым бесенком мысль: отчего бы не проверить?

Упираюсь ладонью в стену, чувствуя, как прилипают к ней крохотные частички побелки. Берусь за широкую тонкую ручку двери, дергаю: резко, но не в полную силу – и сама пугаюсь того, что, как мне кажется, дверь поддается. Однако не происходит ничего. Она лишь вздрагивает, как укушенная оводом лошадь, и замирает снова. Примериваюсь, упираюсь, дергаю снова, на сей раз в полную силу, и, влажно чмокнув, пластина отлипает от магнита. Я вижу просвет между дверью и косяком, но всего долю секунды: моего усилия недостаточно, замок закрывается снова.

– Это что за игры?! – голос, доносящийся сверху, с лестницы, сердит и зол. Я поднимаю глаза: ко мне спешит Захар.

– Я... Просто я...

– Чего? – ревет он, и глаза его сияют гневом, словно глаза какого-нибудь древнегреческого бога.

– Мне сказали,– говорю я спокойно и четко, взяв себя в руки,– что эту дверь можно открыть и без ключа. Вот я и решила попробовать, чтобы знать.

– Дура! – орет Захар.– Ты хоть знаешь, сколько стоит ремонт?!

– Я заплачу,– отвечаю с вызовом. И правда: я готова заплатить, потому что это справедливо. А унижать себя я не позволю.