Кассету привозят действительно быстро. Молодая, высокая и очень полная дама выдает ее мне и садится рядом с компьютером, готовясь рассказать мне, что это будет за материал.

– Мы вот тут...– говорит она,– митинг провели.

И я вижу на экране длинный ярко-розовый дом, освещенный лучами заходящего зимнего солнца. За домом – бескрайние поля, перед ним – небольшая кучка народа, человек пятьдесят навскидку.

– Так! – машет руками дама.– Этот кадр не даем, тут видно, что народа немного. Мы будем говорить, что пришло человек триста.

– Но не было трехсот!

Дама смотрит на меня с неудовольствием, которое быстро сменяется иронической улыбкой. Видимо, она принимает меня за глупую девочку-практикантку. Я ее понимаю: кудряшки, лицо почти без макияжа, наивное замечание во время работы над проплаченным сюжетом...

– Хорошо,– соглашаюсь я.– А где это было?

– Да там,– дама неопределенно машет рукой,– в районе. Далеко. Нагнали колхозников.

– О чем митинговали?

– В поддержку последних действий правительства.

– Так все против.

– А наша партия – за.

Я записываю ее слова в блокнот, едва сдерживая раздражение. Она говорит что-то еще, отмечает особо важные пункты.

– Синхроны есть? – спрашиваю я, терпеливо выслушав этот подхалимский бред.

– Есть,– радостно кивает она.– Сейчас будет.

Мы видим на экране обычную, немного испуганную тетку лет сорока пяти и руку моей визави, держащую микрофон.

– Я,– говорит тетка, то и дело поднимая глаза к ясному морозному небу, словно школьница, вспоминающая правильный ответ,– поддерживаю все эти решения, потому что... потому что...– Ее взгляд плывет по небу, словно следя за плавным движением облаков, в глазах – синяя пустота.

– Ой! – наконец признается тетка, обращаясь к руке с микрофоном.– Я забыла, почему поддерживаю. Вы мне сказали, я вроде запомнила, а теперь – забыла.

И дама терпеливо, как маленькому ребенку, объясняет, что надо говорить.

– Ой,– тетка судорожно поправляет свой вязаный берет.– Вообще-то мне это не очень нравится – реформы. Я по-другому вообще-то думаю.

– Это не страшно,– у дамы снисходительный тон психиатра.– Сейчас надо сказать то, что я говорю.

– Ну хорошо,– теткин бунт подавлен, ему даже не дали начаться.– Скажу, раз так надо.

– Надо.

Мечусь по кабинету. Дама ушла. Данка сидит и смотрит на меня, на ее лице – ни единой эмоции.

– Я что для них – собачка? Меня даже можно не стесняться? Кто я?

Данка молчит.

– Они бы хоть вырезали кадр, где видно, что мало народа! Они бы кусок синхрона дали только нужный! Нет! Им надо тыкнуть в глаза, что они деньги заплатят, а я им спою-станцую. Так?!

– Ты когда у меня монтировать пойдешь?

Я резко разворачиваюсь.

– Дан,– говорю я,– я вклею синхрон целиком. С тем куском, где она объясняет тетке, что нужно говорить.

– Клей,– равнодушно говорит она,– если тебе станет легче. А я потом зайду и попрошу Леху все вырезать. Оксана, все проплачено. Скандал никому не нужен.

Я сдаюсь.

Выхожу из монтажки. Данка кладет трубку телефона и быстро-быстро строчит в ежедневнике: старается успеть записать, пока не забыла.

– Оксан! – Я уже готова уйти, но ее окрик останавливает меня в дверях.

– Что?

– Ты когда оформишься на работу? Мне в областной сказали, что внештатницу аккредитуют в последний раз. Им нужно нормальное рабочее удостоверение.

Я молчу, наматываю на руку длинный, свисающий с шеи шарф.

– Так когда?

– Дан, знаешь... Наверное – никогда.

– Как это?

– Дан. Я не хочу здесь больше работать. Я ухожу. Увольняюсь.

– Ты что?!

– Не переживай. Я доработаю, пока вы не найдете человека на мое место...

– Ты уверена?

– Кажется, да.

– Кажется?

– Нет: да.

Мой последний день в офисе. Пришла за расчетом. На улице – весна, и кабинеты залиты ярким солнечным светом. Девочки в бухгалтерии просят подождать, я поднимаюсь наверх, в «Новости».

Тут – работа. Данка приветственно кивает, продолжая убеждать кого-то, сидящего в телефонной трубке:

– Мы много времени не отнимем... Минут двадцать... Много? Пятнадцать – хорошо?

Девчонки стучат по клавиатурам компьютеров. Они тихо здороваются, почти не поворачивают ко мне голов. Я больше не играю роли в их напряженной жизни.

Лиза, Надька, Анечка. И новенькая Таня. Я учила ее весь этот месяц.

Выхожу из кабинета, и почти никто не замечает моего ухода. Только Данка снова – уже на прощание – кивает, говоря в трубку: