Шрифт:
– Где вы берете такую гадость? – спросил он, откашливаясь.
– Ничего, сынок... Это вкус отечества. Привыкнешь.
Отец был прав. Николай, выпив первую рюмку с отцом, больше не просыхал. Каждый старый знакомый заставлял его выпить, а когда Николай пытался отмахиваться, его называли зажравшимся буржуем. Водка странным образом начала руководить жизнью Николая. Он хотел разыскать Миру, она была главной и тайной целью его приезда, но водка уводила его от этого очевидного дела. Толька через два дня ему удалось вырваться из объятий школьных друзей, ставших солидными дядями, и отправиться к дому, где когда-то жила Мира.
Вот ее дом. Николай не раздумывая поднялся по лестнице. «Глупо конечно, и эти гвоздики... Кажется, она не любила эти цветы... А если откроет муж? Да и живет ли она здесь?»
За дверью послышалось шарканье тапок.
– Кто там? – спросил неприятный старушечий голос. Дверь оставалась в оцепенении и не собиралась отворяться.
– Извините... Мне нужна Мира.
– Так чего звонишь? И иди себе с миром. А то милицию вызову.
– Девушка по имени Мира... – Николай никак не мог припомнить фамилию Миры. – То есть женщина Мира...
– Женщин мира в телевизор показывают, а не за дверью высматривают. Нет тут таких.
– Она жила здесь. Когда-то. Ее зовут Мира. Я ее ищу.
– Никто здесь не живет. Я здесь хозяйка. И два сына у меня, есть кому защитить.
– Двадцать лет назад...
– Ты что, пьяный? Иди давай отсюда... – голос за дверью огрубел. – Еще через двести лет приперся бы. Людей беспокоить.
– Бабушка, милая, отворите дверь... Я вам денег дам... Мне нужно ее найти, понимаете?
– Сейчас... Как же... Нашел дуру. Сейчас сыновей позову, они тебе мигом по шее наваляют!
– Я из-за границы приехал. Вот только чтоб сюда прийти. Откройте, пожалуйста.
Видимо, старуха за дверью раздумывала. Наконец ехидно спросила:
– Я открою, а ты меня по темечку?
– Бабушка, я хороший... Видите, с цветами... Я вам сто долларов дам...
После короткого молчания голос зазвучал мягче.
– Покажи деньги!
Только теперь Николай заметил, что в двери есть глазок. Он помахал перед ним сотенной купюрой.
– Давай, милок, так сделаем... Дверь я тебе не открою. Ты просунь денюжку под дверь, а я скажу...
Николай не раздумывая подчинился.
– Ой, милок, – запричитал голос за дверью. – Давно дело было. Я сама тут еще не жила, мне соседки опосля нашептали... Ты как сбежал... Все вы, мужики, беглецы, а девки расхлебывай... Она вначале вены взрезала, спасли, в больнице лежала, а потом повесилась твоя евреечка... Нехорошая это квартира, нехорошая...
У Николая потемнело в глазах. Он не помня себя заколотил в дверь.
– Врешь, сука старая! Она не еврейка!
– Тебе виднее... А ну перестань буянить! Вмиг милицию вызову!
Николай сам не свой сбежал по лестнице. Его душили рыдания, настоящие, без подспудных мыслей. Неприступный логик в его голове наконец заткнулся. Николай ревел, как разбуженный охотниками медведь!
Он рухнул на скамейку у подъезда и, обхватив голову руками, стал раскачиваться взад и вперед. Ему хотелось рвать на себе одежду и посыпать голову пеплом, орать в голос, биться головой о вдрызг потресканную твердь скамейки.
– Это она из-за меня... Она же не могла без меня жить! А я!.. А она!.. Вены резала, повесилась, милая, Бог мойМира! Столько лет я думал о тебе, как о живой... А ты умерла, ушла, не выдержала... Оставила меня одного доживать. А я за тобой приехал... Мира, Мира... Вот отчего мне не жилось по-человечески все эти годы. Совесть, она-то знает... Боже, мой, как же я виноват!
Назойливо вертелось в воспаленной голове стихотворение, написанное ему когда-то Мирой...
Горький привкус июльского снега,Милый Господи, верь мне, прости!Для меня в нем блаженство, и нега,И саднящее чувство тоски.И, как в родах, исступленно тычась,Кровь от плоти, глаза лишь сухи,За песчинку из тысячи тысячЯ уже отмолила грехи.Пусть душа, как кровавая рана,Пусть безумие – кара небес,Без надежды, без слез, без обмана,Все как есть – я приму этот крест.Следом вспомнился его ставший пророческим ответ...
Разлад умов оставив на потом,По трепетной шкале отмеривая запахРазбухших строк, найти дверной проемИ обомлеть: как чинно тлеет западЗа кольями домов. Какой холеный звукЗачат сознаньем, но убит гортанью.И молит лоб: «Подай на пропитанье!»,А губы рвут последнее из рук.А это значит – скудный твой супругНе променяет слух на добродетель.И будут жадно дергать полы дети,Вопросом пола озаботясь вдруг.А я уйду в распоряженье слугИ буду сам копить себе монеты.А после там, быть может, взвою: «Где ты?»И тут почую: точно, скрипнул сук,Скандально облохмаченный веревкой.Ты никогда мне не казалась легкой.И вот когда приблизился каюк,Я вдруг постиг, что невесомость – этоЕсть свойство всех, кто породнен петлей.И вот тогда захочется домой.И очень жаль, что нету дома, нету.