В один из таких вечеров пришел Асаи.

– Поговорить надо.

– Что, увольняют?

– Да нет, - каким-то сухим голосом ответил он, усаживаясь на циновку.
– Дело куда более серьезное...

– Какое еще там серьезное, раз уволили.

– В том-то и штука, что тебе надо вернуться в больницу.

– Разве это уже возможно?

Тогда он мне и рассказал о намеченных опытах над военнопленными.

– Все участники уже подобраны, - сказал он,- это старик и Сибата, Тода и Сугуро, только вот сестры нет... ,

– Поэтому вы ко мне и пришли?
– Я истерически захохотала.

– Ты понимаешь, во имя родины! Их все равно приговорили к смертной казни, а тут они послужат науке.
– И Асаи смущенно усмехнулся: видно, он сам не верил этим доводам.
– Ты ведь не откажешься?

– Хорошо. Только я соглашаюсь не ради родины и не ради вашей науки.

Мне было абсолютно все равно, победит Япония или потерпит поражение. Прогресс медицинской науки меня тоже мало интересовал.

– А интересно, Хасимото-сан рассказал об этом Гильде?

– Ты в своем уме?! Брось.шутить! Смотри, никому ни слова.

Вспомнив, как тогда Гильда кричала на меня, говоря о божьей каре, я улыбнулась. Это была улыбка победителя. Гильда не знает, что собирается делать ее муж. А я знаю...

– Да, профессор, конечно, не может рассказать об этом Гильде, ведь она вроде бы святая...

Лежа с открытыми глазами в объятиях Асаи, я слушала похожий на барабанный бой рокот моря. В памяти опять ожили аромат ее мыла, ее руки с белесым пушком. Я со злорадством представила, как в такое же белое тело вонзается скальпель.

– Интересно, трудно резать тело белых?

– Глупости, какая разница, белый или японец?
– пробормотал Асаи, поворачиваясь на другой бок.

А я с грустью подумала: не роди я тогда в Дайрэне мертвого ребенка, никогда бы не рассталась я с Уэда, да и вся моя жизнь сложилась бы по-другому...

II . Студент-медик

В 1935 году в начальной школе на восточной окраине города Кобэ я, пожалуй, был единственным учеником с длинными волосами.

Теперь эта окраина сплошь застроена, но тогда у школы теснились грядки с луком и стояли крестьянские дома, а под окнами со свистом проносилась электричка. Большинство школьников' были детьми крестьян, и среди них не встречалось ни одного с длинными волосами, как у меня. Среди этих наголо остриженных ребят с искусственными плешами величиной с медяк попадались и такие, что ходили в школу с младенцем за спиной. Когда во время урока

младенцы просились по малой нужде или просто начинали реветь, молодой учитель растерянно говорил:

– Иди успокой, - и показывал ученику на дверь.

В отличие от токийских школ здесь учитель называл учеников просто по имени: Масару, Цутому, без добавления приставки «кун». Лишь меня одного он звал всегда Тода-кун. И мои одноклассники не видели в этом ничего странного. Приставка просто говорила о том, что я не крестьянский сын. Мой отец был врачом-терапевтом, практиковавшим в том же районе. По-видимому, у молодого учителя, только что окончившего педагогическое училище и ходившего в своем неизменном сюртуке, профессия отца вызывала уважение. К тому же в моем дневнике с первого класса стояли одни пятерки. Я хоть и не отличался крепким здоровьем, но был единственным ребенком в школе, которого в будущем ждал университет.

Каждый год мне давали главную роль в школьном спектакле, на выставках рисунков учащихся мои произведения неизменно отмечались наградой, может быть, поэтому я и начал бессознательно надувать взрослых. Взрослыми были учителя, а также отец и мать. Я быстро научился читать по их взглядам, как нужно поступить, чтобы их обрадовать и заслужить похвалу, и, смотря по обстоятельствам, прикидывался -наивным или изображал умницу - и то и другое я делал совершенно запросто. Инстинктивно я чувствовал, что взрослые ценяг во мне две вещи: душевную чистоту и способности. Быть слишком уж хорошим тоже нельзя, так же как и слишком умным - это может показаться подозрительным. Но если и то и другое проявлять в меру, успех обеспечен.

Сейчас, вспоминая все это, я не считаю, что отличался в детстве особым умом. Но припомните свое детство. Все дети, хоть сколько-нибудь способные, обладают известной долей- хитрости. Снискав благодаря этому любовь ц внимание взрослых, они начинают искренне верить, что они очень хорошие.

В пятом классе в первый день учебного года учитель представил нам нового ученика. Это был щуплый, низкорослый мальчик в очках, с забинтованной шеей. Боязливо, как девочка, он стоял перед учителем, потупив глаза и глядя в одну точку.

– Ну, ребята, - весело сказал молодой учитель в пожелтевших спортивных брюках, - это ваш новый товарищ, его перевели к нам из токийской школы. Думаю, вы с ним подружитесь.
– Учитель написал на доске: «Минору Вакабаяси».
– Это его имя.

По классу прошел шумок. Кое-кто украдкой покосился на меня. Ведь этот мальчик, по имени Минору, носил такие же длинные волосы, как и я. Я наблюдал за ним с чувством недоброжелательства и даже враждебности. Поправляя спускающиеся на нос очки, он исподлобья посматривал на нас и тут же опять опускал глаза.