Сегодня, однако, он гостей не ждал и потому слегка удивился, когда слуга доложил о визите лорда Остлера.

— Прикажете проводить его в гостиную, милорд?

.— Нет, веди сюда. И накрой еще на одного.

— На том конце стола, милорд?

— На этом.

— Милорд очень добр. — Старый Бенджамен, прослуживший в доме чертову уйму лет, мог позволить себе легкую иронию.

Кевин Остлер был старше Эдварда на три года, что, впрочем, совершенно не мешало им обоим чувствовать себя ровесниками — каждому лет по восемнадцать, юношеский запал еще не угас… В отличие от Эдварда и Дельберта, любивших французскую моду и потому шивших себе костюмы по парижским образцам, Кевин предпочитал более сдержанный английский стиль. Он и сам был сдержаннее немного, но не казался взрослее: стоило взглянуть в его лицо — живое олицетворение лукавства, — как все иллюзии по поводу его принципов и поведения рассеивались.

Английская молодежь, воспитанная в стране, куда солнце заглядывает достаточно редко, а общественная мораль больше осуждает легкое поведение, чем поддерживает его, выкручивалась, как могла. Влияние французского двора прослеживалось во всем, особенно после длительных вояжей на континент. Те, кто добирался до Италии, и вовсе возвращались полные впечатлений: там оковы нравственности были временно отброшены и свобода царила столь сладкая, что уже сама по себе казалась неприличной. Чопорные англичане, так говорили про жителей туманного Альбиона. И они были чопорными — горожане и купцы, часть представителей высшего общества, вроде лорда Меррисона; и вместе с тем галантный век накладывал свой отпечаток, кружил голову, доносил запах цветов из садов Версаля и плеск весел с каналов Венеции.

Если лорд Картрайт являл собою ходячую рекламу французского образа жизни, то лорд Остлер был образчиком прогрессивной английской молодежи. Вернее, не совсем уже молодежи, все-таки тридцать три года, возраст Христа. Волосы Кевина уже тронула ранняя седина: это было наследственное. Отец его вообще поседел в двадцать пять. Впрочем, так как лорд Остлер носил парик, его седые волосы никого не интриговали.

Кевин уселся за стол по левую руку от Эдварда, спиной к окну, кивнул другу и глухо закашлялся, приложив к губам батистовый платок.

— Ты, никак, простудился?

— Прекрасная наблюдательность, Эдвард. Именно так.

— Где же тебя угораздило?

— Возвращался позавчера поздно ночью домой и не позаботился накинуть плащ. Такая жара, а вечером все сквозняки выбираются из укрытий. И вот…

— Сочувствую, — произнес Эдвард без малейшего сочувствия в голосе. — И что же, хорошо было позавчера у Ридов?

— Превосходно. Все удивлялись, почему там не оказалось тебя.

— Я был занят.

Лорд Картрайт отрезал кусочек яичницы с беконом и отправил в рот.

— Новая женщина?

— Что-то вроде того. Разве Дельберт не рассказывал о нашем с ним споре?

— Ах да! — Кевин благодарно кивнул Бенджамену, налившему ему горячего молока. — Он упоминал, но я решил, что все это шутка. Это не так?

— Упаси меня господь так шутить.

Эдвард откинулся на спинку кресла, единственного в этом царстве стульев-козеток; Кевин машинально последовал его примеру и едва не сверзился на мраморный пол.

— Почему ты не поставишь здесь нормальные стулья? — осведомился лорд Остлер весьма раздраженно.

— Потому что меня забавляют эти. А еще дело в семейных традициях. Представляешь, как будут лелеять память обо мне потомки?

— Потомки тебя проклянут.

— Если я когда-нибудь женюсь, конечно.

— Женишься, куда ты денешься? — Прагматичный Кевин пожал плечами. — Так, значит, это правда? Ты поспорил, что Меррисон добровольно отдаст за тебя дочку?

— Вроде того.

— Прощайся с Озорницей, приятель. Тебе не победить.

— Как мало ты веришь в мои силы!

— Я верю в то, что достижимо. Меррисон добровольно дочь за тебя не выдаст, можешь и не мечтать. Мой отец его знает, так что я немного осведомлен об этом старом хрыче.

Эдвард заинтересовался:

— Папаша Остлер знает святошу Меррисона?

— Они иногда встречаются в клубе и коротают вечера, нюхая табак.

— Не знал, что твой отец ходит в клуб.

— Редко. И не в тот, что мы с тобой.

— В «Инглис»?

— Попал.

— Я редко промахиваюсь. — Эдвард хмыкнул. — Значит, Меррисон не молится целыми днями. Занятно, занятно. И что же твой отец о нем говорит?

— Говорит, что в то время, как Меррисон не нюхает табак, он молится. Никаких нюансов, приятель. Такую искреннюю веру тебе не одолеть.

— Даже и не собираюсь. Подумываю в нее обратиться.

Кевин поперхнулся молоком. Несильно, к счастью.

— Перестань шутить, Эдвард. Ты намерен встать на стезю благочестия? Тебе ни один священник грехи не отпустит.

— О, немного измениться не повредит. Ради новой коляски Дельберта я готов почти на что угодно.

— Ты хоть одну молитву знаешь?

— Кое-что припоминаю. Ты мне поможешь.

Лорд Остлер скривился.

— Думаешь, я знаю больше?

— Вдвоем веселее вспоминать. К тому же твой брат — священник.