Мать никогда раньше так долго не говорила с Амалией, но сильнее этих слов подействовал на Амалию тон матери. Мать была, вероятно, потрясена тем, что произошло с Амалией. Она даже ласково погладила волосы дочери. Затем принесла Амалии чистое белье и сказала, чтобы дочь сходила в баню. Баня была еще теплой с вечера. Амалия чувствовала себя виноватой. Хотелось плакать и бежать куда-нибудь от людей. Но больше никто не говорил с Амалией о ее проступке в амбаре и об оставленных там следах. Никто, даже Пааво. Но, несмотря на тогдашний свой позор, Амалия и по сей день не умеет,сдерживать своих внезапных порывов. Со вздохом вытягивается она на широкой супружеской кровати и слушает, как тикают в избе стенные часы.

И только после того, как часы пробили двенадцать, стуча сапогами, возвратился Таави и бросился, прямо в одежде, навзничь на кровать. От него пахнет водкой и потом. Амалия отодвигается подальше, стараясь занять как можно меньше места. Вскоре Таави начинает храпеть. Под его храп засыпает и Амалия. А когда она приходит после утренней дойки, Таави еще спит.

У Амалии припасены две пачки настоящего кофе, по четверть кило. Одну она решила дать Таави в дорогу, а другая уже начата. Амалия берет оттуда одну ложечку, чтобы придать аромат суррогатному кофе. От запаха кофе просыпается Антти. Он быстро натягивает штаны, выбегает и вскоре возвращается, волоча своего котенка.

— Отец, иди пить кофе, мама заварила настоящего!

Таави просыпается и приподымается на постели. Он явно недоволен, что его разбудили. Мальчик смотрит на отца с порога, морщит нос и, роняя котенка на пол, говорит:

— Ну и воняет же тут водкой!

— Твой отец выпил водки, — отвечает Таави и, зевая, снова валится на кровать.

Амалия заглядывает в комнату. Постель сына еще не убрана, так же как и кровать, на которой поверх одеяла валяется Таави. Амалия закрывает дверь: «Лучше бы уж не раскрывал своего пьяного рта. Впрочем, его дело». Она достает ему чистое, белье из клети, разглаживает выстиранные вчера портянки, снимает с колка полотенце, берет кусок мыла с печи, приносит все это в комнату, достает свежей воды из колодца и говорит:

— Поди умойся да переоденься в чистое.

— Ишь ты, даже чистое белье дают батраку в будний день! — слышит она ответ Таави.

Амалия захлопывает дверь комнаты и принимается крутить сепаратор. Машина шумит, и она уже не слышит, что еще кричит ей Таави. Амалия вертит рукоятку, молоко, журча и пенясь, льется в бидон, а сливки стекают узкой ленточкой в эмалированное ведро. Антти таскает по всей избе привязанный к нитке клочок бумаги, и котенок с упоением носится за ним.

Когда Амалия кончила работу и вымыла сепаратор, из комнаты вышел Таави, и как раз в эту же минуту во дворе появилась Старуха. Она тут же опустилась на скамейку у дверей и начала искать в кармане передника свою трубку. Таави все-таки надел чистую рубаху и даже расчесал волосы на пробор, смочив их водой. Волосы у Таави такие густые, что ровный пробор сделать нелегко. Кофе уже успел отстояться. Амалия ставит на стол четвертую чашку и приглашает Старуху. Наливая Старухе кофе, невестка замечает:

— Вы, вероятно, очень поторопились сегодня с утренней дойкой...

— Поторопилась, поторопилась, — отвечает Старуха, наливает кофе на блюдечко, дует на него и продолжает: — Пошел мой Хукканен в деревню искать себе помощника. Не идет у старого жатва, как надо бы... Вот смотрю я на Таави... — Старуха поглядывает на Таави, прихлебывая кофе, и вдруг восклицает: — Ты еще и на поле не ходил!

Амалия наливает Старухе еще чашку и отвечает за Таави:

— Вчера он работал допоздна.

— А сегодня водки напился, — спешит добавить Антти.

Амалия дает сыну пшеничный сухарь и говорит:

— Пей поскорее кофе да сбегай в Ээвала, узнай, прошла ли голова у тети Кертту.

Но Старуха оживилась:

— Таави уже и водки попробовал!.. — И пошли Старухины причитания: нарушил дни прощения... предался греху великому... И вот уже она со вздохами и восклицаниями рассказывает о пламени судного дня и трубном гласе архангельском. Таави устало слушает причитания матери. Потом, отставив чашку на середину стола, говорит:

— Слушайте, мамаша! Напрасно вы мне расписываете этот ваш судный день. Я уже не один такой судный день пережил и сам видел, как мой товарищ вознесся на небо. Не знаю только, досталось ли ему блаженство рая или муки ада.

Сказав это, Таави встает и уходит. Некоторое время, пока он стоит во дворе, осматривает косу, пробует ее лезвие, еще слышится его посвистывание.

Потом Таави отправляется косить межу брюквенного поля. На борозде сидит заяц в рыжеватой шубке и грызет листья. Таави свистит, заяц приподымается и прислушивается. Минуту он сидит на задних лапках, подняв уши. А потом скачет к лесу. «Легко подстрелить, — думает Таави. — Если б было ружье...» Но Таави не жалеет, что заяц умчался в лес. «Пусть грызет листья брюквы, хватит этих листьев и зайцу». Хотя Таави не раз бывал на охоте, но никогда не увлекался ни преследованием зверя, ни стрельбой... Он не любил стрельбы. И когда Таави отправлялся на эту войну, у него тоже не было никакого желания стрелять. Еще в «зимнюю войну» он был сыт этим по горло. Таави не любит грохота орудий, не любит закапываться в землю, у него вызывают отвращение самые запахи войны... То ли дело точить косу свежим утром, когда небо обещает солнечный теплый день, а хлеб ждет своего косаря.

Весь отпуск проходит в непрерывной работе. Каждый день топится баня или в Ийккала, или в Ээвала. Топить баню помогает Кертту. В полевых работах от нее помощи столько же, сколько от Эльви или от Антти. Тем не менее и она, и дети проводят на поле часть дня. Амалия одна управляется со всеми женскими работами и все-таки успевает еще помогать в поле. Не хуже мужчины орудует она вилами, нагружает возы, вяжет снопы.

Но сейчас Амалия работает не так увлеченно, как прежде. Таави, правда, перестал ершиться, но какое-то отчуждение возникло между ними.