Матросы сходились на том, что отец Исидор окончательно решил дело, и, не ввяжись он в драку, пришлось бы еще повозиться малую толику да кое-кому из своих душу богу отдать. На баке разбиралось поведение каждого: от последнего матроса до командира.

Зосима Гусятников сказал:

— Все но-хорошему обошлось. Бились мы как полагается и вот похоронили ребят по морскому обычаю. Командир слова сказал хорошие, каждого помянул, и о чести и славе — все как положено — и предостерег., что, дескать, это вам, матросы, только начало, и придется вам, дескать, класть еще головы за правое дело.

— Как же еще!

— Все по чести, — раздались голоса.

— Кто же говорит, что не по чести. Командир наш — поискать, такого не найдешь, да только не сказал он, что из себя представляет правое дело. За кого биться и голову класть?

— Ты сам пораскинь мозгами, — сказал Громов. — Если у тебя поместья или там завод есть — то и защищай свое состояние. У нас ничего такого нет. Следовательно, дело ясное, за кого идти.

Отец Исидор, глубоко вздохнув, сказал:

— Вы не о войне, а о мире думайте. Смотрите, какая благодать вокруг, море словно шелк. Остров снова показался. Рай земной! У нас под Рязанью тоже места есть не хуже, а почитай лучше. Когда рожь цветет или вечером в сенокосе перепела перекликаются…

Пришел вестовой Стивы Бобрина Сила Нефедов. По обыкновению закурив, он спрятался за спины матросов, жадно прислушиваясь к разговорам, хотя на этот раз он мог вполне сидеть в первом ряду у самого обреза: сегодня на виду у многих он сшиб с фальшборта двух пиратов, не испугавшись ни их истошного воя, ни длинных ножей.

Нефедов о себе и не думал, эпизод с пиратами он воспринимал, как самое пустяшное дело, не заслуживающее внимания.

— Ну, а что мне с ними еще было делать? Обниматься? — сказал он спустя час Феклину, когда тот сообщил, что сам Мамочка заметил, как Нефедов бился на шканцах.

Как всегда, Нефедов болезненно переживал за своего подопечного — Стиву Бобрина и все замечания по его адресу принимал на свой счет. Зуйков, подмигнув товарищам, спросил у вестового:

— Как твой барин, не уснул вдругорядь?

Нефедов махнул рукой и промолчал.

Зуйков продолжал:

— Или перчаточки примеряет?

Неожиданно вестовой заговорил, да так, что все обратились в слух. Обыкновенно на приставания острословов вроде Зуйкова он отвечал междометиями, вздохами да жестами.

— Мой совсем, можно сказать, захирел. Видали, во время панихиды еще форм держал, а как пришел в каюту, сел и за голову взялся. Жалко смотреть. Человек-то он ее плохой. Только очень в нем много барства да зазнайства. Ругать меня принялся: почему не разбудил. Если, говорит, во мне сонная отрава сидела, все равно должен был меня на палубу вынести и под пули поставить. Вот ведь что несет — под пули! Сонного! Позор, говорит, всему нашему бобринскому роду. А тут еще Фелимоша зубы скалит. Невдомек ему, что мальчишка терзается, кроет Фелимор на своем языке и, видно, описывает драку, а сам раненый, ему разбойник по ребрам ножом прошелся, слегка правда. Моему и завидно. Отличиться ведь мог. А оно — боком вышло отличие, а только один конфуз. Тоже надо входить в его положение. Кто он сейчас? Одно слово — ни то ни се. И не офицер, и не матрос, хоть и китель офицерский носит. И что его еще бьет по амбиции, так это то, что он, скажем, меня, евон-ного вестового, не может отделать по первое число, потому как я ему сдачи могу дать, — и под суд меня отдать не имеет права. Гардемарину матрос не обязан подчиняться. Все такие дела ему под печенки подпирают. Приду, говорит, во Владивосток и спишусь в белую армию, потому белое дело — чистое.

После такой длинной и содержательной речи Нефедов «задраил все люки», как говорят матросы. Как ни приставали к ному с расспросами, что он сам намерен делать дома: увяжется ли за своим барином и тоже пойдет защищать «белое дело» или наметил свою стежку, он только нервно попыхивал цигаркой да махал рукой.

День и ночь без устали продолжал свой бег «Орион», одетый в паруса, выбеленные ветрами и солнцем. Ему мешали встречные течения и ветры, штили, два раза в Южно-Китайском море тайфуны захватывали его своими крыльями, а он шел вперед и вперед, и каждую ночь Полярная звезда все выше поднималась над горизонтом. В своем неудержимом стремлении к цели клипер напоминал лосося, который преодолевает все преграды на пути в верховья родной реки.

Все реже вспоминались события, происшедшие в бухте Тихой радости, их затмевали ежедневные сообщения из огромного, неспокойного мира, взбаламученного русской революцией. Еще продолжалась битва на Марне — последнее ожесточенное сражение первой мировой войны с массированным применением танков и авиации, но уже дипломаты и военные стратеги главное внимание уделяли России, где вершилась величайшая из революций, которой суждено было изменить ход истории. Для бывших союзников России большевизм становился страшней кайзеровских армий. Не окончив войну с Германией, они уже перебрасывали свои дивизии на «русский фронт», снаряжали транспорты с вооружением и для своих войск и для русской контрреволюции.

Воин Андреевич, обводя взглядом слепящую поверхность моря, сказал:

— Цусимский пролив! Печальные места. Старший офицер, стоявший у нактоуза и тоже смотревший на праздничную синь, ответил:

— Вот и остров Оканосима.

— Да, здесь адмирал Того поджидал эскадру Рожественского.

Воин Андреевич держал в руке конверт. Он вытащил из него с десяток листков тонкий бумаги с синеватым машинописным текстом.

— Вот, пожалуйста! Наконец-то нашлось одно из последних писем моего шурина Левы Стратоновича, о котором я вам говорил. Оказывается, в плимутской суматохе я сунул его в «Лоцию Средиземного моря». А сегодня Феклин нашел совершенно случайно, он у меня книгочей, приносит, мамочка, и говорит сияющий: «Вот, Воин Андреевич, оно, проклятое. Сколько крови попортило ваше письмо. Хорошо, что у нас ничего не теряется». — Воин Андреевич развернул страницы: