Вечером уселась на краешек узкой кровати в пансионе возле Петеркирхе с телефоном на коленях. Мне очень хотелось рассказать Озрену о бабочке. Но, когда вынула из кейса блокнот, выпал конверт со снимками Алии. Тут же стало стыдно за то, что пренебрегла чувствами Озрена и вмешалась в его частные дела. Должно быть, он придет в ярость, узнав, что я сделала. Он прав: не мое это дело. Как бы ни хотела я поговорить с ним о крыле бабочки, факт собственного обмана душил меня, точно надетый на голову мокрый мешок. Наконец, я собралась с духом и позвонила. Он оказался на месте: работал допоздна. Я тут же выложила новость о книге и по его голосу поняла, что он рад звонку.

— Никто не знает, где Аггада была во время войны. Известно лишь, что хранитель каким-то образом спрятал ее от нацистов. Ходили разные слухи: предполагали, что он прятал ее в библиотеке среди турецких документов, что отвез ее в горную деревню и спрятал в мечети. Твое крылышко, кажется, подтверждает последнюю версию. Пожалуй, поднимусь в горы и попробую сузить район поисков, поспрашиваю людей, может кто-то знает, были ли у него деревенские знакомые. Хорошо бы узнать, кого следует благодарить за то, что приютили Аггаду во время войны. Жаль, никто не спросил его, пока он был жив. Он пострадал после войны. Коммунисты обвинили его в сотрудничестве с нацистами.

— Да ведь он же спас Аггаду. О каком сотрудничестве может идти речь?

— И не только Аггаду. Он и евреев спасал. Но обвинение в коллаборационизме — удобный способ для коммунистов избавиться от слишком умного, религиозного и известного человека. А он был именно таким. Он боролся с ними, особенно когда они захотели снести Старый город. У них были дикие планы по реконструкции города. Он помог остановить это безумие. Но это обошлось ему дорогой ценой. Шесть лет в одиночной камере, в ужасных условиях. Затем они вдруг простили его и восстановили на прежней работе. Однако время, проведенное в тюрьме, разрушило его здоровье. Он умер в шестидесятых годах после продолжительной болезни.

Я провела рукой по волосам, вытащила шпильки, удерживавшие прическу.

— Шесть лет в одиночке. Не знаю, кто это может выдержать.

Озрен помолчал.

— Я тоже не знаю.

— И ведь он не был ни военным, ни политическим деятелем, которые заранее знают, на что идут. Он был всего лишь библиотекарем…

Сказав это, я почувствовала себя идиоткой. Озрен тоже был «всего лишь библиотекарем», но ему хватило смелости снова спасти эту книгу.

— Я имею в виду…

— Я знаю, что ты имеешь в виду, Ханна. Скажи лучше, какие у тебя планы?

— Завтра посижу в архивах Национального музея. Посмотрю, нет ли там чего насчет застежек. Затем махну в Бостон на пару дней, сделаю люминисцентный анализ пятен в лаборатории подруги.

— Хорошо. Дай мне знать, когда что-то узнаешь.

— Хорошо… Озрен…

— Мм?

— Как Алия?

— Мы почти закончили «Винни Пуха». В следующий раз почитаю ему боснийскую сказку.

Надеюсь, треск в телефонной линии помешал ему услышать дрожь в моем голосе, когда я пробурчала что-то в ответ.

Фрау Цвейг, главный архивист Исторического музея Вены, оказалась не такой, какой я ее представляла. Ей еще не было тридцати. Высокие черные сапоги, плиссированная юбка, джемпер цвета электрик, плотно обхватывающий завидную фигуру. Темные волосы коротко острижены и перемежаются рыжими и золотыми прядями. Вздернутый нос украшен серебряной бусинкой пирсинга.

— Вы подруга Вернера? — спросила она, еще более шокировав меня тем, что она, единственная из венцев, назвала его просто по имени. — Он просто отпад. Эти бархатные пиджаки и облик аристократа из прошлого века… Я его просто обожаю.

Мы спустились в подвал. Каменный пол отражал громкое цоканье ее высоких каблуков.

— Извините, что завела вас в такие катакомбы, — сказала она, отворяя дверь хранилища.

Металлические стеллажи были заполнены знакомыми предметами: фрагментами старых рам, монтажными досками, разобранными ящиками, кувшинами.

— Я бы посадила вас в свой кабинет, но у меня там практически каждый день проходят собрания. Такая скука!

Она закатила глаза, словно упрямый подросток, сопротивляющийся родительским наставлениям:

— Австрийская бюрократия, ничего не поделаешь. Училась я в Нью-Йорке, так что трудно возвращаться ко всем здешним формальностям.

Она сморщила носик:

— Я бы лучше в Австралию уехала. В Нью-Йорке все думали, что я оттуда, представляете? Когда говорила, что я из Австрии, они восклицали: «Ой, кенгуру такие забавные!» Я их не переубеждала. У ваших соотечественников репутация лучше, чем у австрийцев. Все думают, что австралийцы раскованные, забавные, а австрийцы из затхлого старого мира. Как думаете, надо мне к вам переехать?