Раздраженно посмотрел на сиявшего Арийе.

— Это еще ничего не значит, пока я не подпишу и не поставлю подпись.

— Но вы… но мы… Отец, вы дали мне слово.

— Как ты посмел!

Висторини поднялся и ударил кулаком по тяжелому дубовому столу. В бокале заплескалось вино. Хмель в нем дошел до той печальной стадии, когда гнев берет верх над эйфорией.

— Как ты смеешь говорить о моем слове. Ты пришел ко мне с выдумкой, будто выиграл эту книгу, и еще смеешь говорить о моем слове! Ты посмел вообразить, будто мы друзья. Пусть бы корабль, что привез твоих предков из Испании, никогда не добрался до берега! Венеция предоставила вам безопасность, а вы не исполняете тех немногих правил, которые она установила. Вопреки запрету вы создаете типографии, хулите нашего Спасителя. Тебе, Иуда, Бог дал ум и образование, а сердце твое ожесточено и не хочет правды, ты отворачиваешь лицо от высшей истины. Убирайся отсюда! И скажи настоящему владельцу книги, что раввин проиграл ее в азартной игре.

Этим ты избавишь его от мыслей, что все это золото сгорит в огне. Вы, евреи, любите золото. Я это знаю.

— Доменико, прошу вас… я сделаю все, что вы попросите… пожалуйста… — Раввин задыхался.

— Пошел вон! Немедленно! А не то обвиню тебя в распространении ереси. Может, хочешь отбывать срок на галере с оковами на ногах? Или предпочитаешь камеру в тюрьме? Прочь!

Иуда упал на колени и стал целовать сутану священника.

— Сделайте со мной все, что хотите, — закричал он. — Только спасите книгу!

Священник молча пнул его ногой, и раввин растянулся на полу. Он с трудом поднялся и, спотыкаясь, вышел из комнаты, миновал коридор и вышел в переулок. Он рыдал, задыхался и рвал на себе бороду, как человек, оплакивающий близкого родственника. Все вокруг поворачивались и смотрели на сумасшедшего еврея. Он чувствовал на себе их взгляды, ощущал их ненависть. Бросился бежать. Кровь сгустилась и прилила к сердцу. Ему показалось, что гигантские кулаки ударили его в грудь.

Когда пришел мальчик со свечами, Висторини только что налил себе в бокал остатки вина. Он совсем захмелел, и в сумерках ему показалось, что это Арийе вернулся просить о книге. Но потом он понял свою ошибку и знаком показал служке поставить на стол зажженные свечи.

Мальчик вышел, и он положил Аггаду поближе к свету. Услышал вдруг голос, звучавший в голове. Обычно он не позволял себе его слышать. Однако иногда он звучал по ночам, во сне и тогда, когда он слишком напивался…

Голос, темная комната, чувство стыда, страх. Мадонна в нише справа от двери. Рука ребенка и рука матери, направляющая крошечные пальчики, касающиеся полированного дерева ее стопы.

— Ты должен делать это, всегда.

Доносились голоса… Арабский, ладино, берберский? Он уже не знал, какой это язык, а может тот другой язык, на котором он не должен говорить…

— Dayenu! [24] — крикнул он.

Потянул себя за грязные волосы, словно хотел вытащить из головы воспоминания, отбросить их подальше. Он знал теперь, а возможно, знал всегда правду о прошлом, о котором он не должен думать и даже не должен видеть во сне. А перед глазами — раздавленная нога Мадонны, маленький свиток упавшего пергамента. Он кричал тогда от ужаса, вырывался из чьих-то грубых рук, но все равно видел сквозь слезы. Видел еврейский текст. Спрятанную мезузу. Сквозь слезы видел слова: «Люби Господа всем своим сердцем…» Видел еврейские буквы смятые в грязи сапогом человека, пришедшего арестовать его родителей и осудить их на смерть как тайных иудеев.

Была и Аггада, он в этом уверен. Спрятана в секретной каморке, куда они уходили говорить на запрещенном языке. Ее лицо, такое усталое и покрытое морщинками, в отблесках свечей. И добрые глаза, когда она смотрела на него, улыбаясь. Ее голос, когда она пела подле свечей. Такой тихий, почти шепот.

Нет. Это неправда. Этого не было. Должно быть, множество еврейских книг помутили ему разум. Это все сны. Ночные кошмары. Это не воспоминания. Он начал молиться на латыни, чтобы вытеснить другие голоса. Налил в бокал вина. Рука дрожала. Вино брызнуло на пергамент, но он даже не заметил.

— Я верую в единого Бога, Отца небесного… — Поднес к губам бокал и осушил его. — И в Иисуса Христа, Его Сына единокровного, нашего Спасителя… и в святую католическую и апостольскую церковь. Я признаю крещение как спасение за грехи….

Его щеки стали совсем мокрыми.

— Джованни Доменико Висторини. Это я! Джованни. Доменико. Висторини.

Он бормотал это имя снова и снова. Потянулся за бокалом. Пуст! Сжал пальцы. Тонкое венецианское стекло треснуло, осколок поцарапал большой палец. Он не обратил на это внимания, хотя капля крови смешалась с вином, вытекшим на пергамент.

Закрыл Аггаду, и капля размазалась.

«Сжечь книгу. Джованни Доменико Висторини, сожги ее сейчас. Не жди костра. Я пойду к алтарю. Я Джованни Доменико Висторини. Я пойду, потому что это я. Джованни Доменико Вистор… я… я… Кто я? Может, я Элияху ха-Коэн?

Нет! Никогда!»

Неожиданно взял перо в раненную руку. Пролистал страницы, пока не нашел нужное место. Написал: «Джованни Дом. Висторини. В год Господа нашего 1609».

Отшвырнул перо в угол, положил голову на стол, на раскрытые страницы Аггады и зарыдал.