— Они предлагают, — проговорил Сталин. — Но брать — лучше сразу застрелиться.

— Да это понятно, — отозвался Киров и вдруг рассмеялся. — Анекдот. Пришёл Иван к еврею. «Дай рубль взаймы». Тот требует: «Залог давай». Иван снял шапку, отдал. Еврей говорит: «Вот тебе рубль. Но отдашь два. Согласен?» Взял Иван рубль, пошёл. Еврей его окликнул: «Иван, тебе будет трудно сразу рассчитаться. Ты бы, пока у тебя есть деньги, отдал половину долга». Иван подумал. Ай в самом деле! Отдал ему рубль. Вышел от еврея и в затылке чешет. Что же получилось: И без шапки, и без рубля, да ещё и рубль должен!

Сталин улыбнулся.

— Вот, вот. Обдерут до нитки. И жаловаться некому.

— Но брать где-то надо.

— Со всех будем брать, — жёстко проговорил Сталин. — Со всех понемногу. Но больше всех — с мужика, с колхозника. Ему всё-таки легче. Он на земле. Его земля прокормит.

— Эх, мужик наш, мужик, — вздохнул Киров и потер колени. — Ему же, если что, и воевать придётся.

— Воевать всем придётся. С таким зверем, — Иосиф Виссарионович снова показал на лист из пакета, — никто не отсидится.

— Ты думаешь, Троцкий ещё что-то значит?

— Стараться будет. Звание-то надо оправдать!

Киров сидел, смотрел в пол, потирал колени. В эту минуту оба поняли, что безмятежный отдых в общем-то сильно затянулся.

— Ну что… поеду я, пожалуй?

Иосиф Виссарионович попросил друга съездить в Казахстан. Там что-то слишком уж плохи дела. И Киров тут же засобирался.

Казахстанская командировка Кирова затянулась на три недели. Он заглянул во многие углы этой степной республики, добрался даже до Рудного Алтая, сказочного Беловодья, куда убегали голодные мужики центральных российских губерний, спасаясь от безземелья и помещичьего гнёта. Позднее в те места царское правительство стало ссылать важных государственных преступников (декабристов и зачинателей рабочего движения, социал-демократов). Глазам Сергея Мироновича открылись жуткие картины варварского хозяйничанья Шаи Голощёкина, московского назначенца, троцкиста, палача царской семьи. Киров убедился, что в Москве не имеют никакого представления о том, до какого состояния довёл несчастную республику этот безжалостный сатрап. За годы голощёкинского управления население Казахстана сократилось вдвое, поголовье скота уменьшилось в десять раз! Дело пахло не ошибками в руководстве, а злостным умыслом. Иначе такого целенаправленного погрома не объяснить.

Рассказывая Сталину о том, что он увидел в Казахстане, Киров всё ещё не мог избавиться от потрясения. Нет, они здесь, в центре, даже не представляют, что творится на окраинах большой страны. Подумать только: казахского народа стало вдвое меньше на Земле! И кто это сделал? Да ведь нас же проклянут на веки вечные!

— Мы здесь купаемся, на солнышке загораем, а там… — он задохнулся от возмущения.

В степной глубинке, недалеко от Иртыша, он побывал в небольшом посёлке из войлочных юрт. Казахов обязали прекратить кочёвку, обосноваться на одном месте и жить осёдло. Вырос целый городок. Киров увидел пустые улицы, пустые юрты. Всё население вымерло от голода. Собаки одичали и убежали в степь. И таких вымерших посёлков — не счесть.

— Мне говорят: это сделали вы, русские. До вас такого не было. Я голос сорвал, когда доказывал. Как будто нам, русским, досталось меньше!

Действуя от имени Политбюро, Киров снял с работы прокурора Восточно-Казахстанской области и арестовал несколько человек из аппарата местного ОГПУ.

С удручённым видом Сталин принялся набивать трубку. Ему уже доложили о том, как Киров похозяйничал в командировке.

— Снял русских? — негромко задал он вопрос.

— Да, в основном. Но не посмотрел и на местных!

Особенность ситуации в степной республике, так возмутившей Кирова, заключалась в том, что безжалостными палачами казахского народа зачастую выступали… сами же казахи. Это были активисты Шаи Голощёкина из местных. Сергей Миронович достал из кармана гимнастёрки записную книжку и назвал несколько фамилий: Исаев, Рыскулов, Курамысов, Кулымбетов. Послушные опричники! Рупором у них республиканская газета «Енбекши-казах».

— Это же линия, установка. «Хватит нам кочевать, пора жить цивилизованно!» И не от Шаи, а ещё от Троцкого! «Чем хуже, тем лучше».

Иосиф Виссарионович предложил другу пост секретаря ЦК с обязанностями по национальному вопросу. Киров отказался.

— Сбегать из Ленинграда? Ни за что! Я же там наобещал. И вдруг… Нет, пока всего не сделаю, не двинусь с места.

На замечание Сталина, что место пустым не окажется, подберут хорошую кандидатуру, Киров возразил:

— А если он окажется белоручкой? Ты даже не представляешь, о чем у меня сейчас голова болит. Канализация! Революцию свершили, а отхожие места — как при Петре. Выгребные ямы, бочки, золотари. Ну, это нормально? Не сделаем — захлебнёмся. А делать никто не хочет. Зиновьев об этом и слышать не хотел. Ещё бы: с таких высот и вдруг… А делать надо. Причём срочно. Иначе плохо будет.

В тот день, рассказывая о поездке в Казахстан, Мироныч ни словом не обмолвился о том, что едва не погиб: его автомобиль на совершенно ровной дороге вдруг опрокинулся в овраг.

Это вроде бы случайное дорожное происшествие теперь обрело в глазах Сталина зловещий смысл, «Покушались ещё там. Прицеливались… Выстрелить же удалось лишь в Ленинграде».

В скудном свете начинавшегося дня правительственный поезд подлетел к Ленинграду. На перроне гулкого громадного вокзала приехавших встречало всё местное начальство. Штатские стояли без шапок. Лица у них были потерянные. Начальник Ленинградского управления ОГПУ Филипп Медведь держал руку под козырёк фуражки. Его шинель была туго перетянута ремнями.