— Пожалуйста, не обвиняйте всех евреев, — попросил писатель. — Великий Жаботинский правильно сказал: «Евреи, как и каждый народ в мире, имеет право на своих мерзавцев».

— Так почему бы мерзавцев не судить? — спросил Сталин. — Международное право не выдаёт индульгенций по национальному признаку.

Фейхтвангер слегка смешался.

— На Западе ваши процессы производят крайне невыгодное впечатление!

— Мы к этому привыкли, — усмехнулся Сталин. — Как будто на Западе не знают, что эти мерзавцы напрямую сотрудничают с Гитлером! Если хотите, вам доставят все необходимые материалы. Вы убедитесь, до чего они докатились. Это же преступно — искать помощи… искать союза с этим человеком! И вы, евреи, скоро в этом убедитесь.

— Ну, меня убеждать не надо, — сказал Фейхтвангер.

— К сожалению не все так думают, как вы.

Беседа двух умных и много знающих людей продолжалась.

— Мы никому не угрожаем, — говорил Сталин. — В наших планах нет агрессии. «Оставьте нас в покое!» вот о чём мы просим. Мы хотим, наконец, осуществить то, о чём мечтали все утописты: свободный труд без частной собственности, без угнетения. Кому это угрожает? Разве только тем, кто привык жить грабежом.

Писатель заметил, что человеку с Запада многого не понять в СССР. По крайней мере, на первых порах. Он, например, по дороге в Кремль проехал мимо площади, где недавно стоял храм Христа Спасителя. Зияющая рана в самом центре! Сталин, нахмурившись, согласился.

— Да, рана. Но в СССР сейчас совсем другая вера, совсем иная, если можно так сказать, религия. Случилось то же самое, когда русские променяли язычество на христианство и сбросили статую Перуна в Днепр. Храм Христа занимал слишком центральное, слишком возвышенное положение посреди Москвы. На этом месте необходим теперь совсем другой храм, совсем другое, если хотите, культовое сооружение. Этого требует сама логика нового государственного строительства. Вот вы не застали у нас прежнего Садового кольца. Это был настоящий лес. Белки жили… Вот этого жаль!

Поколебавшись, писатель проговорил, что руководителю такой страны следовало бы опасаться судьбы царя Мидаса. Всё, к чему бы ни прикоснулся царь Мидас…

— Хороший образ, — отозвался Сталин, не дав гостю договорить.

Затем, тронув усы, чтобы прикрыть улыбку, заговорил о некоем литературном критике. Читая гениальную поэму, он не заметил её художественных достоинств, а всё своё внимание сосредоточил на неправильно расставленных запятых.

Тонкая ирония! Фейхтвангер, не выдержав, рассмеялся.

Он сказал, что хотел бы побывать в зале суда. Сталин сделал жест гостеприимного хозяина. Фейхтвангер заметил, что разового пропуска, пожалуй, будет маловато. Сталин сказал, что он может сидеть в зале, пока достанет терпения и выдержки.

Писатель стал благодарить и прощаться. Хозяин кабинета, провожая его до порога, шутливо заметил, что евреев обличал ещё Моисей. В его обличениях, между прочим, было много большевистского. Моисей имел твёрдый характер и довольно жёсткую руку. Не находит ли писатель, что президент Рузвельт чем-то напоминает Моисея? Ну, хотя бы тем, что спас Америку от краха во время кризиса 1929 года. Жажде одиночек к безудержной наживе президент противопоставил разумное планирование. И победил!

— Не забывайте, — тонко улыбнулся писатель, — Моисей сорок лет водил евреев по пустыне…

— Так я и говорю, — подхватил Сталин. — Какой характер!

Фейхтвангер рассмеялся и прекратил словесное фехтование. Оба собеседника, не переставая улыбаться, обменялись крепким сердечным рукопожатием.

Фейхтвангер провёл в Советском Союзе 10 недель. Одну неделю он просидел безвылазно в Октябрьском зале.

Близко наблюдая подсудимых (их было 17 человек), писатель и слушал, и жадно впитывал глазами, как они говорили, как себя вели. Для него, литератора, это имело громадное значение. День ото дня у него пропадала предубеждённость, с какой он ехал в СССР, и крепла уверенность в необходимости этого великого очищения. В Германии орали и маршировали, а в Испании уже шла кровавая война. Фашизм наступал. Писатель впоследствии признался: «Мои сомнения растворились, как соль в воде». Перед ним в деревянной загородке, под охраной штыков, сидели проигравшие, раздавленные виной за свои преступления. «Нет опаснее офицера, — замечает Фейхтвангер, — с которого сорвали погоны».

Фейхтвангер, пристально наблюдая подсудимых, нашёл ответ на главный вопрос западных крикунов: почему они признаются? Никаких пыток, никакого насилия. Среди обвиняемых не нашлось ни одного настоящего политического деятеля, способного как Джордано Бруно умереть за свои убеждения. Все это были сплошь политические коты. В своё время они примкнули к Троцкому, а не к Сталину. Теперь увидели: ошиблись. Троцкий сумел сбежать, а они попались. Над Октябрьским залом, над Москвой, над новой Россией гудел ветер грандиозных планов и больших страстей, а эта шушера просто хотела жить. Пусть даже в лагере, в изоляторе, но жить. Вот и весь секрет.

В течение всего судебного процесса в Колонном зале незримо витала зловещая тень Троцкого.

Троцкий — настоящий демон русской Революции. И его отталкивающий образ, его безумные мечтания о возвращении во власть питали все преступления людей, сидевших в деревянной загородке для подсудимых.

Недаром отчаявшийся Норкин, когда ему предоставили последнее слово, вдруг вздел руки и визгливо прокричал проклятие Троцкому, после этого упал на место и зарыдал.

Карл Радек, напротив, усмехался. Он сказал: