Обмана прямодушный Орджоникидзе никому не прощал.

Он ухватился за последний довод.

— Я знаю, что творится на… этой, на Лубянке. Они и не такое могут. Не верю!

— Что ж, правильно. Я тоже сначала не верил. Да и трудно в такое поверить!

Иосиф Виссарионович посоветовал ему поехать в НКВД и поговорить с Пятаковым лицом к лицу, глаза в глаза.

Орджоникидзе отправился немедленно. Ежова на месте не оказалось. Возбуждённого гостя, члена Политбюро, принял Агранов. Он колебался, но вид неожиданного посетителя был слишком грозным. Он позвонил коменданту внутренней тюрьмы и приказал доставить Пятакова.

Встреча со своим заместителем потрясла Орджоникидзе.

Едва Пятакова ввели в кабинет, Серго бросился к нему с объятиями.

— Юрий, дорогой, я ничему не верю! Я только что о тебе говорил ЕМУ!

Пятаков уклонился от объятий, отвёл протянутые руки. Он был холоден, замкнут, непроницаем. Орджоникидзе растерянно глянул на Агранова и попросил оставить их одних. Тот пожал плечами и вышел из кабинета.

Разговор продолжался долго. Агранов терпеливо ждал в приёмной. Внезапно дверь распахнулась и Орджоникидзе вихрем пронёсся к выходу. Агранов бросился в кабинет.

С этого дня Пятаков стал давать подробнейшие показания.

В декабре 1935 года он ездил в Берлин. Ему удалось послать письмо Троцкому в Норвегию. Пятаков жаловался на недостаток средств «для внутренней работы». Троцкий ответил, что деньги обещаны германским правительством. Правда, немцы требуют слишком дорогую плату: уступить им Украину. Однако сохранялась надежда, что удастся отделаться чисто экономическими уступками.

Оформив протокол, следователь внимательно посмотрел на совершенно угнетённого Пятакова.

— Вы ничего не хотите дополнить?

Арестованный долго молчал, наконец выдавил:

— Хочу…

Он признался, что виделся с Троцким лично.

— Где? В каком месте?

Снова долгое молчание. Пятаков хрустел пальцами.

— Так где же?

— Там… в Норвегии.

Он принялся рассказывать о том, в чём не признался даже Орджоникидзе: о тайном полёте на специальном самолёте.

Сломавшись окончательно, Пятаков сильно облегчил работу следствия.

Среди заговорщиков у него имелась подпольная кличка: «Рыжий». Подельники ценили его за высокое положение в системе тяжёлой промышленности (от него, в частности, зависело назначение на важные посты старых специалистов). К огорчению подполья, Пятаков страдал частыми запоями. Алкоголь настолько губительно сказывался на его организме, что на ногах у него образовались болезненные язвы. Попадая на больничную койку, он надолго «выходил из игры».

«Разоружаясь» перед следствием, Пятаков дал много показаний о роли в заговоре таких фигур, как Енукидзе и Бетал Калмыков. Последний считался лидером Северного Кавказа и поставил себя в этом неспокойном регионе на манер удельного князя.

Под властью Пятакова, как заместителя Орджоникидзе, находилась вся тяжёлая промышленность страны. Повсюду на заводах и шахтах орудовали проверенные люди. Регулярные аварии удавалось объяснять невысоким профессиональным уровнем рабочих.

Налаженную систему вредительства вскрыл (совершенно невзначай) американский инженер Джон Литлпейдж. Спасаясь от безработицы в США, он подписал контракт на 9 лет и, вне себя от радости, приехал на Урал, на Кошбарский золотой рудник. Добросовестный специалист, он горел желанием доказать, что, нанимая его на работу, советская власть не ошиблась в выборе. В первую же смену он пришёл в ужас от работы большого дизельного двигателя и распорядился немедленно его остановить. Возникла рабочая пауза, забегало начальство. Американец, подвернув рукав, залез в кожух подшипника и вынул горсть кварцевого песка. Откуда он там взялся? Через час такой работы подшипник пришлось бы выбросить… Песок был обнаружен и в редукторах двигателя. А эти узлы были надёжно закрыты колпаками. Выходит, кто-то их снимал? Кто же?

Только здесь, на уральском руднике, до сознания американца стал доходить смысл тихой необъявленной войны против первого в мире государства трудящихся.

Американские инженеры работали также на медных и свинцовых рудниках. Измученные безработицей на родине, они никак не могли уразуметь, почему русские специалисты всеми силами стараются завести безработицу и в СССР. Остановка любого рудника лишает работы тысячи горняков.

Ответы на свои недоуменные вопросы они получили, читая газетные отчеты о судебных процессах в Москве, Свердловске и Челябинске.

Все 8 дней судебного процесса в зале молчаливо и внимательно сидел щуплый человечек с острым аскетическим лицом. Он зябко кутал шею и подбородок в пёстрый заграничный шарф. Его волнение выдавали лишь нервические движения пальцев сухонького кулачка.

Это был известнейший немецкий писатель Лион Фейхтвангер, приехавший в СССР со специальной миссией.

О том, что привело немецкого писателя в советскую столицу, гадать не приходилось. В зарубежной печати стон стоял от возмущения и протестов по поводу безжалостной расправы с так называемой оппозицией режиму. Расстрел Зиновьева и Каменева подавался, как самый разнузданный произвол власти. Новое судебное разбирательство, начавшееся вскоре после первого, свидетельствовало о направлении карательной политики. Вновь, как и полгода назад, на скамье подсудимых сидели обвиняемые, национальности сплошь некоренной. Неужели антисемитизм становится во главу угла политики в СССР?

Мировая общественность связывала эти судебные процессы с тем, что происходило в Германии. Оттуда начался великий исход евреев. Оставляя нацистам дома, имущество, предприятия, богатые евреи устремлялись в Америку. Беднота, которой нечем было откупиться, испивала горькую чашу. Кое-кому удалось спастись тем, что они вовремя согласились покинуть родные места и уехать в далёкую, пустынную и совершенно не обустроенную Палестину.

Писатель Фейхтвангер, великий знаток истории еврейского народа, приехал в студёную Москву в качестве своеобразного ревизора. Такого человека, уже немолодого, знающего слишком много о том, что втайне совершается в мировой политике, никому и никакими ухищрениями не обмануть!