6 июля мир впервые услышал фамилию Блюмкина: в Москве вспыхнул мятеж эсеров.

Утром зловещего дня Янкель Блюмкин, ответственный сотрудник ВЧК, заявился в германское посольство, добился встречи с самим графом Мирбахом и убил его. Чудовищное преступление имело целью вызвать новое германское наступление (остановленное недавним Брестским миром). На этот раз немецкие войска непременно заняли бы и Петроград, и Москву.

По расчётам эсеровского руководства, не исключалось, что убийство германского посла вызовет Большую войну в Европе.

Янкель Блюмкин упивался своей ролью в организации столь масштабных катаклизмов. Он знал, что мятеж эсеров имел своё секретнейшее «Зазеркалье». Что стоило, например, пленение самого Дзержинского в штабе мятежников, помещавшемся в особняке Морозова в Трёхсвятительском переулке. Ненавидимый всеми глава ВЧК освободился из плена совершенно невредимым. Вернувшись на Лубянку, он в тот же день без суда и следствия расстрелял 13 своих самых близких сотрудников-чекистов. Казалось бы, не сносить головы и Блюмкину (по логике обстоятельств, он должен бы понести наказание первым). Однако с его отчаянной головы не упало и волоса. Вот что значит быть посвящённым!

Убийство графа Мирбаха сделало Янкеля Блюмкина одной из самых влиятельных фигур на Лубянке (и — загадочных, естественно). Помимо всех выгод он в эти дни обзавёлся покровительством персон, которые навсегда остались его кумирами. Речь идёт о Свердлове и Троцком. Первый вскоре после мятежа эсеров устроил ему амнистию специальным постановлением ВЦИКа, освободив его от наказания за убийство германского посла, второй принял прощённого убийцу в свой знаменитый поезд председателя Реввоенсовета и сделал доверенным порученцем для наиболее потаённых дел.

Такие люди, как Свердлов и Троцкий, казались Блюмкину библейскими богатырями. Янкеля Свердлова он сравнивал с Иисусом Навином, остановившим во время битвы с гоями само Солнце на небе, а Лейбу Троцкого — с Давидом, сокрушившим отвратительного великана Голиафа.

Свердлова вскоре пришлось лишиться, но Троцкий, его земляк, остался кумиром Блюмкина до последних дней жизни.

Осенью ему приказали отправиться в распоряжение товарища Лациса, занимавшего в то время пост председателя ЧУ и Военного трибунала Восточного фронта. Красные войска снова заняли Казань, и у карательных органов работы было выше головы. Массовые расстрелы проводились на глухой окраине Казани, по ночам. Мартин Лацис увлечённо прочищал завоёванную территорию. На официальном языке эти массовые репрессии назывались «уничтожением местных должностных лиц».

Янкель Блюмкин, истомившийся от безделья, включился в эту истребительную деятельность со всеми накопленными силами.

Идея — зарабатывать на крови — родилась в первые дни советской власти, когда правительство ещё находилось в Петрограде. Тогда усиленно ломали головы над тем, что ещё продать Европе. Ну, старинные картины, ну, меха, ну, конфискованные драгоценности… Потом оказалось, что на европейском рынке хорошо идут и русская водка, и кавказские вина, и детские игрушки, и даже изделия народных промыслов. И всё же денег не хватало. Наконец, осенило: а почему не поторговать людьми? Всем желающим уехать за границу предлагалась такса: полторы тысячи долларов за визу. В самом деле, зачем расстреливать, если можно взять хорошие деньги?

Первыми счастливчиками, избежавшими не только казни, но и получившими свободу, стали министры Временного правительства Терещенко и Кишкин, томившиеся в каземате Петропавловской крепости. Им помогли большие деньги. За Терещенко было заплачено 100 тысяч рублей, за Кишкина — 3 тысячи. Разница стоимости жизни незадачливых министров объяснялась тем, что платила мать Терещенко, известная богачка, миллионерша. Оба министра сидели в одной камере, вместе мыкали горе, и миллионерша, выкупая сына, раскошелилась и за Кишкина, уступив просьбе сына. Чекисты сбыли Кишкина за бесценок в качестве довеска.

Нарком юстиции Штейнберг на упрёк в безнравственности сделки изумленно возразил:

— Что за чушь? Нам же позарез необходимы деньги!

В Киев Блюмкин отправился в свите «железного» Петерса. Срочная командировка заместителя самого Дзержинского была вызвана прискорбным случаем: один из тамошних чекистов, Фаерман, сошёл с ума. Его связали и дали знать в Москву. А что делать дальше? Глазам примчавшихся москвичей предстала удручающая картина. В среде киевских чекистов царило полное разложение (то, что нынче называется беспределом). В огромном городе функционировало целых 16 «чрезвычаек». Помимо планомерного истребления определённых слоёв местного населения, эти «конторы» занимались безудержным обогащением. Способы для этого изобретались самые разнообразные. В Киеве вдруг объявился… консул Бразилии господин Пирро. По городу немедленно распространился слух, что в бразильском консульстве ничего не стоит получить визу на выезд за рубеж. К Пирро потянулись многие из уцелевших киевлян. Консул всех брал на заметку и… тут же сдавал в подвалы ЧК. А уж там с несостоявшимися эмигрантами умели разговаривать!

И «железный» Петерс, и Блюмкин отродясь не носили пресловутых «белых перчаток». Никакая кровь их не страшила. И всё же киевские нравы потрясли обоих. В «конторе» на Садовой улице орудовала некая Эда Шварц, недавняя проститутка. Эта дамочка, расправляясь со своими жертвами, изобрела «буржуйские перчатки»: с кистей обреченных перед расстрелом снималась кожа.

Завершив разборку в Киеве, Петерс направился на юг, в родной город Блюмкина.

В Одессе операция по отъёму денег была продумана тоньше. Там спасением буржуев занималась некая баронесса Штерн. У неё якобы имелись надёжные связи с германским консульством и с представительством «Международного Красного Креста». Визы добывались в основном в Константинополь. Уезжающие знали о жестоких обысках на таможне. Баронесса предлагала не рисковать и вручить драгоценности ей в руки под расписку. Получить их хозяева смогут уже в Константинополе. За свои хлопоты баронесса брала вполне приемлемый процент. Надо ли говорить о том, что всех сдатчиков арестовывало ЧК, а драгоценности и валюта обретали новых хозяев?