В Тифлис недавний ссыльный попал впервые. Город ему понравился необычайно. Особенное восхищение вызвала у него древняя азиатчина старого Тифлиса. Он полюбил подолгу просиживать, потягивая дешёвое вино, в самых продымленных духанах.

— Идёмте-ка, мой юный друг, потопчем улицы Тифлиса. Чудесный город! Другого такого нет. И будет жаль, если от него снова не оставят камня на камне. А к этому, как я гляжу, идёт.

Как всегда, глубокие мысли у него перемежались прибаутками.

Он повёл Иосифа в сторону Армянского базара.

— Какой смысл обкрадывать себя? Жизнь слишком коротка. А поэтому да здравствует духан «Весёлый петух» и замечательный суррогат из винограда «ркацетели». Насладимся солнцем Алазани!

В этот день, не меняя своей насмешливой манеры, Курнатовский завёл речь о создании газеты. Вытянув стакан вина, он долго разглядывал его на свет, словно отыскивая на нём какие-то знаки.

— А ну-ка, — обратился он к собеседнику, — напрягите память. Как это там в Писании: «И будет в челюстях народов узда…»

Иосиф на память подхватил:

— «…и будет в челюстях народов узда, направляющая к заблуждениям».

— Вот, вот! — похвалил Курнатовский. — Видимо, вы уже догадались, что из этого вытекает. А вытекает вот что: нужна газета. Га-зе-та! Своя. Здесь. На месте. «Искра», разумеется, хорошо, но необходима ещё и своя «Искра». Кстати, мы об этом много толковали со «Стариком». Он считает газету едва ли не самым важным делом. Только издавать её в Тифлисе не стоит. Завалят мгновенно. А вот подумать насчёт Батума или, скажем, Баку. А?

В последнее время у Иосифа появилось ощущение, что старший товарищ посматривает на него, словно пахарь на возделываемое поле. Он на самом деле уже вложил в него немало и, естественно, ожидал обильных всходов. Первые ростки пробивались в листовках и прокламациях молодого подпольщика, активиста «Месаме-даси». Курнатовский похвалил листовки Иосифа «9 марта» и «Тифлис. 20 ноября». Несколько советов он дал (со своими обычными шутками и прибаутками) насчёт работы «Анархизм или социализм». Курнатовский требовал простоты и ясности. И «товарищ Коба» писал, обращаясь к рабочим, участникам манифестаций, спрашивая их: «Почему мы так бедны, хотя всё вокруг нас создано нашими руками?»

Внезапно Курнатовский поднялся и быстро направился на улицу. Иосиф поспешил за ним.

— Мне кажется, — стал он выговаривать Иосифу, — вам следует исчезнуть из Тифлиса. Причём поскорее. Мне сейчас не понравился один кинто. А вы сами разве не замечаете слежки? Лучше не ждать, мой юный друг. Тюрьма от вас не убежит. Это я вам гарантирую. Но лезть туда самому! Там слишком мерзко. Мерзко и… больно.

Он вдруг скривился, словно от внезапной боли.

— Они могут, мой юный друг, убить, могут покалечить на всю жизнь. Они всё могут! Поэтому не будьте Христосиком с самого начала. Мы взялись за серьёзное дело… за кровавое. Или мы, или они. И они это понимают. А поэтому так просто своего не отдадут. По крайней мере драться будут насмерть!

Батумский период жизни «товарища Кобы» отмечен нарастающей активностью трудящихся. Иосиф Джугашвили стал авторитетным партийным работником, его мнения спрашивают, с ним считаются. Он сделался агентом ленинской «Искры», а год спустя его избирают членом Тифлисского комитета РСДРП.

Батум, как и Баку, был промышленным городом. Там находились нефтеперерабатывающие заводы Ротшильда, Нобеля и Манташева. Протесты рабочих против нечеловеческих условий жизни становились массовыми — сказывались усилия местных большевиков. Во время очередной стачки полиция открыла огонь по забастовщикам. 15 рабочих было убито.

Борьба пролетариата с самодержавием запахла обильной кровью.

За опытным подпольщиком, приехавшим из Тифлиса, полиция начинает настоящую обложную охоту. Иосифу приходится жить под чужими именами: Чижиков, Иванович, Гилашвили, Чопур, Васильев… В ночь на 5 апреля 1902 года полиция накрыла заседание подпольного комитета большевистской организации. В числе арестованных оказался и руководитель из Тифлиса. Это был его первый провал.

Виктор Курнатовский не зря предупреждал его, что тюрьма приносит невыносимую боль. В Батумской тюрьме «товарищ Коба» был жестоко избит надзирателями. Их возмущало презрительное превосходство арестованного подпольщика. Его били не русские, не армяне — били грузины. Они громко сквернословили и били без разбора. Когда он упал, они принялись орудовать тяжёлыми солдатскими сапогами. Несколько ударов пришлись в голову. Он плавал в крови, но не издавал ни стона. Эта стойкость привела истязателей в исступление. Теряя сознание, он из последних сил приподнялся на руках. Его густые волосы свисали кровавыми сосульками. Устремив на своих мучителей ненавидящий взгляд, он хрипло проговорил:

— Магис деда ки вабире! (Я заставлю плакать твою мать!)

С тех пор он насовсем разучился не только смеяться, но даже улыбаться. Надзирателей он по-прежнему не замечал. С каменным лицом проходил сквозь их строй, не обращая внимания на удары и тычки. Иногда он при этом держал в руке книгу и продолжал читать.

В его лице царское самодержавие обрело несокрушимого и жестокого врага.

По обычаю тех лет, арестованным противникам режима давали ссылку в Сибирь — надолго запирали в «зелёный каземат» империи. Его привезли под Иркутск, в село Усть-Кут. Он быстро огляделся. Режим ссыльных позволял ходить на охоту. Начальство экономило на охране, более всего надеясь на гигантские пространства, которые пришлось бы преодолевать любому, кто решился на побег.