— Катенька, — произнес Василий, беря ее руку.

Она смотрела на него, словно видела впервые, хотя и вспомнила, кто он в ее земной жизни.

— Катенька, ты слышишь меня?

Она пошевелила губами. Они были сухими, шершавый язык потерся о них. Она сглотнула. Глотать было очень больно, почти невозможно. Но в простреленной груди ни боли, ни тяжести не было.

— Да, — прошептала она и почувствовала, что в правой ноздре у нее трубка.

— Милая, ты жива, — улыбнулся Василий.

— Да, — скорбно согласилась она.

— Чудо. Пуля не задела ни сердца, ни позвоночника, ни пищевода, никаких внутренних органов! — голос Василия задрожал от радости. — Чудо, Катюша! Чудо, радость моя!

Она смотрела на его осунувшееся бородатое лицо. Это тусклое, изможденное, обсосанное земной жизнью лицо обещало всю ту же серую, ограниченную, убогую, знакомую до тошноты земную жизнь.

— Наклонись, — прошептала Сотникова.

— Вам нельзя много разговаривать, — предупредил врач и отошел к соседней больной, лежащей с закрытыми глазами под капельницей и с такой же кислородной трубкой в носу.

Василий приблизил свое лицо, отчего оно стало для нее еще невыносимей. Каждая морщина этого лица, каждый волос в бороде, казалось, говорил ей: «Это наша жизнь, другой не будет».

Сотникова провела языком по губам и негромко заговорила:

— Помнишь «Ригонду», которая стоит у моего отца?

— «Ригонду»? — наморщил лоб Василий.

— Приемник «Ригонда». У него стоит. Возле пианино.

— Да, да, конечно, помню, — закивал он, гладя ее руку. — Отец тоже жутко переживает, даже хотел…

— Открой в нем заднюю панель, найди там кусочек просфорки.

Василий серьезно кивнул.

— И принеси мне его сюда. Немедленно.

Василий покосился на врача. Тот, подозвав сестру, занялся соседней больной.

— Катенька, тебе нужен покой… — зашептало лицо Василия.

— Немедленно, — произнесла она, отводя глаза. — Немедленно. Немедленно.

— Хорошо, хорошо, я все сделаю, — противно и знакомо затряс он лысеющей головой.

— Сегодня. Немедленно, — хрипло шептала она.

— Хорошо, — кивнул он. — Сашу не пустили сюда, он тоже здесь, в коридоре. Он так плакал, когда узнал.

Она вспомнила, что у нее есть сын. Это не вызвало у нее никаких чувств. Потом вспомнила своего отца на инвалидной коляске. Отец показался ей далеким, словно в перевернутом бинокле. Она вспомнила, что ее мать давно уже умерла. И добрая бабушка умерла.

— Принеси мне сегодня, — повторила она.

— Все сделаю, дорогая, не волнуйся. Принесу просфорку. И иконку принесу. Полина заказала сорокоуст, когда узнала, сразу пошла в храм и заказала. Чудо случилось, слава Богу. А этого гада пристрелили, этого мента, оборотня, сволочь эту, наркомана поганого. Его больше нет, Катенька, забудь. Четверых женщин насмерть застрелил, троих ранил. Пристрелили его, как бешеную собаку, отморозка. О тебе по всем каналам говорят. Ты — герой, Катюша. Василенко мне звонил, Сегдеева звонила, Аня звонит каждый час, Николай звонит. И эта, из прокуратуры, та самая, как ее, Малавец, справлялась, предлагала помощь, любые связи, такая душевная женщина, сказала, что все с вашим делом уладилось, а мы что про нее думали, а?

— Сегодня, — Сотникова закрыла глаза в надежде снова увидеть сияющего Тимку.

Но перед глазами была тьма.

— Вам пора уходить, — раздался голос врача. — Вы знаете, мы вообще сюда никого не пускаем.

— Катюш, я приду. — Она почувствовала на своей щеке бороду мужа.

Но глаза не открыла.

Облизнула губы.

— Попить хотите? — раздался женский голос.

Сотникова открыла глаза. Рядом стояла медсестра с поильником.

— Да.

Сестра напоила ее.

— Сколько я здесь? — спросила Сотникова.

— Со вчерашнего дня.

— Сейчас утро?

— Двенадцать часов. Скоро будем обедать.

Сотниковой захотелось помочиться.

— Мне можно встать?

— Нет.

— Я в туалет хочу.

— Вы в памперсе.

— А… — Сотникова потрогала себя под тонкой простыней, почувствовала памперс.

— Я… у меня сильное ранение?

— У вас все обошлось чудесным образом, — улыбнулась медсестра. — Пуля прошла навылет, ничего не задев. Скоро вас переведут в обычную палату.

Сотникова стала мочиться, глядя на свои руки. Только сейчас она заметила, что ее роскошные накладные ногти сняли.

Вечером пришел муж. Он принес свежую просфорку, иконки Богородицы и Целителя Пантелеймона. Сотникова хотела закричать на него из последних сил, но потом передумала, поняв, что этот человек с тусклым лицом ничем ей не поможет. Она потребовала, чтобы к ней пустили сына. Когда тринадцатилетний Саша подошел к ее кровати и поцеловал ее, она взяла его руку:

— Сашенька, сделай для меня одно дело. Это очень важно.

— Я все сделаю, мамочка.

— Съезди к дедушке в Кунцево, открой заднюю панель у старого приемника дедушкиного, найди там кусочек просфорки, он туда завалился. Он мне очень нужен. Без него у меня ничего не получится.