— Ах ты, гад! — сказал Чищенный. — Садист! Живодер! — и, взяв сына эпохи за шиворот, пинком выбросил из теплого помещения в холодный сугроб.

Победа устыдилась организованной провокации и нечаянного издевательства над зимующим бегемотом, сбегала в магазин «Овощи — фрукты», купила у девушки со стальными зубами кочан капусты и попросила бегемота съесть вместо прощения. Тут к Победе подошел Леня-Юра, чтобы в очередной раз признаться в любви, но, испугавшись поверженного Червивина в заиндевевшем окне, завел светскую беседу.

— Говорят, мой новый тезка при смерти, — поделился сплетней Леня-Юра и пожалел тезку: — Недолго как он народом-то покомандовал!

— Можно подумать, в КГБ он пятнадцать лет подчинялся народу, — сказала Победа, которая шла к Макару Евграфовичу и поэтому вела себя вольнодумно.

— Опять водка подорожает, — предрек Леня-Юра

— А ты разве водку пьешь?

— Я? — упаси Боже. Но другие-то пьют.

— Значит, не сопьются.

За окном сын эпохи делал умоляющие знаки выйти Победе на улицу.

— Похвалы ждет, дебил, — сказала Победа — Думает, если он беззащитного бегемота стукнул, я за него замуж побегу.

— Сени прислала письмо, — сказал Леня-Юра, — хочет взять мою руку и сердце, готова жить в шалаше. Но я еще не сказал «да» и мама думает.

— А про Аркадия она ничего не пишет? — спросила Победа

— Не хотелось бы тебя расстраивать, — сказал Леня-Юра как бы в глубоком раздумье. — Ну ладно, раз просишь. Пишет, загуляли они там все. По вечерам ходят на тракторный завод, пьют одеколон, пристают к Сени, хотя у каждого по три девчонки…

— Вот как? — сказала Победа.

— Он — человек конченый, по всему видать, — сказал Леня-Юра — Грозится украсть автомат и пристрелить Десятое яйцо. Не жди его. Лучше приходи вечером кольцо мерить…

Победе бы усомниться (все-таки знала она Аркадия!), но вот такие теперь от обилия сплетен девушки легковерные да и юноши тоже.

В слезах, бросив Червивину и Лене-Юре: «Отстаньте, придурки!» — побежала она к Макару Евграфовичу, который нашелся расстроенным не меньше Победы.

— Я купил весы, — сказал глубокий старик, — перемерил покупки и повсюду обнаружил обвесы. Теперь сижу и распаляю в себе ненависть к советской торговле.

— У вас есть письма Аркадия? — спросила Победа.

— У нас почту закрыли на ремонт, — ответил старик.

— А меня опять замуж волокут, — пожаловалась Победа — И никакой моральной поддержки, чтобы устоять!

— Иди ко мне в дети, — предложил Макар Евграфович.

— То есть как? — удивилась Победа.

— Ну, поживешь тут где-нибудь, — объяснил глубокий старик. — Места еще на сто человек хватит.

— А кормить меня кто будет? — спросила Победа — Да и отец разыщет в два счета. Да и кошка не кормлена.

Она пошла домой, размышляя: мог Аркадий завести трех девушек или не мог? С одной стороны, он слишком занят наукой для такой глупости, с другой стороны, кто же в армии учится чему-либо, кроме боевой и политической подготовки, которая даже в импотентах распаляет инстинкты вожака-промискуитетчика?

«О, судьба завистливая! Неужели красота моя достанется Тракторовичу! Зачем только пошла я к бегемоту и встретила подлого Леню-Юру? Почему не убежала, заткнув уши? — думала Победа — Ах, Аркадий, Аркадий! Как мог ты забыть обо всем в куросмысловской казарме! Неужели три вертихвостки для тебя дороже меня одной? Даже временно, даже на расстоянии! Ты будешь рыдать у дверей загса, глядя, как я выхожу Победой Кабаевой!»

Дома она подошла к двери отцовского кабинета и услышала такой разговор: «Тракторович, зачем тебе Вероника, если честно?» — «Я Москва жить хочу. Большой ученый стать». — «А что? Правильно мыслишь. Нам нужны верные люди в науке».

Победа ушла к себе и легла в постель, даже не умывшись, в тоске и в слезах. И вот открылась дверь и вошел заутюженный и наодеколоненный Кустым Кабаев, как победитель, сел в изголовье и спросил:

— Ты знать, что мы шептать девушка в постель на ночь?

— Я все равно ничего не пойму, — ответила Победа

— Моя переводить, — прошептал Тракторович.

Поцелуй ядом проник сквозь щеку Победы, парализовав волю девушки. Она не могла и не хотела видеть, дышать, двигаться, сопротивляться, окруженная со всех сторон Кабаевым.

— Абдумбардат, — шептал Кабаев. — Абдумбардат бухтара руахунруа-хун…

«Все кончено, — подумала Победа, уходя в обморок. — Прощай, Аркадий. Верность моя сломлена, не уберег ты меня…»

Но с шумом распахнулась дверь, вбежал Василий Панкратьевич и, схватив коленопреклоненного Тракторовича за шиворот, прокричал ему на ухо: