Лэнском только что вошел узнать, закончили ли они завтрак.

– Мы кончили, Лэнском, – сказал Джордж, вставая. – Что случилось с нашим иностранным другом?

– Он попросил подать кофе и тост ему в спальню, сэр.

– Petit d'ejeuner [41] для ОПБ ООН.

– Лэнском, вы не знаете, где восковые цветы, которые стояли на малахитовом столике в гостиной? – спросила Розамунд.

– Насколько я понимаю, у миссис Лео вышла с ними неприятность, мэм. Она собиралась достать новый плафон, но вряд ли успела.

– Тогда где цветы?

– Возможно, в шкафу под лестницей, мэм. Туда обычно кладут вещи, которые нуждаются в починке. Пойти посмотреть?

– Я посмотрю сама. Пойдем со мной, Майкл. Там темно, а я не собираюсь обшаривать одна темные углы после того, что случилось с тетей Элен.

Все прореагировали весьма резко.

– Что ты имеешь в виду, Розамунд? – осведомилась Мод.

– Ну, ее ведь кто-то ударил, не так ли?

– У нее внезапно закружилась голова, и она упала, – возразил Грегори Бэнкс.

– Это она сама тебе сказала? – рассмеялась Розамунд. – Не мели вздор, Грег, конечно, ее огрели по голове.

– Не следует говорить такие вещи, Розамунд, – сердито сказал Джордж.

– Чепуха, – отрезала Розамунд. – Именно так и должно было случиться. Я имею в виду, что все отлично сходится. Детектив ищет в доме улики, дядю Ричарда отравили, тетю Кору прикончили топором, мисс Гилкрист прислали отравленный свадебный пирог, а теперь Элен ударили тупым орудием. Нас будут убивать одного за другим, а тот, кто останется в живых, и есть убийца. Но я не собираюсь быть убитой.

– А зачем кому-то убивать тебя, Прекрасная Розамунд? – легкомысленно спросил Джордж.

Розамунд широко открыла глаза:

– Разумеется, потому, что я знаю слишком много.

– Что именно ты знаешь? – почти в унисон осведомились Мод Эбернети и Грегори Бэнкс.

Розамунд улыбнулась своей ангельской рассеянной улыбкой.

– Вам тоже хочется это знать, верно? – Она поднялась. – Пошли, Майкл.

В одиннадцать утра Пуаро пригласил всех в библиотеку на неофициальное собрание.

– Вчера вечером, – заговорил он, окидывая задумчивым взглядом лица присутствующих, – миссис Шейн объявила вам, что я частный детектив. Лично я надеялся сохранить свой… ну, скажем, камуфляж несколько дольше. Но это неважно. Сегодня – или в крайнем случае завтра – я все равно сообщил бы вам правду. А теперь прошу внимательно меня выслушать. В своей области я являюсь знаменитостью – можно сказать, величайшей знаменитостью. Мои дарования уникальны!

– Вполне возможно, мсье Понт… нет, мсье Пуаро, не так ли? – с усмешкой сказал Джордж Кроссфилд. – Однако забавно, что я никогда о вас не слышал.

– Это не забавно, а весьма прискорбно! – сурово отозвался Пуаро. – Увы, образование в наши дни оставляет желать лучшего. Все изучают только экономику и методику тестов на интеллект. Но продолжим. В течение многих лет я был другом мистера Энтуисла…

– Так вот кому мы обязаны вашим присутствием!

– Если хотите, можно сказать и так, мистер Кроссфилд. Мистер Энтуисл был очень расстроен смертью своего старого друга, мистера Ричарда Эбернети. Особенно его встревожили слова, произнесенные в день похорон сестрой мистера Эбернети, миссис Ланскене, в этой самой комнате.

– Очень глупо – и абсолютно в стиле Коры, – сказала Мод. – У мистера Энтуисла должно было хватить здравого смысла не обращать на это внимания.

– Еще сильнее его обеспокоила гибель миссис Ланскене, – продолжал Пуаро. – Мистер Энтуисл хотел только одного: убедиться, что это всего лишь совпадение. Иными словами, он хотел быть уверенным, что Ричард Эбернети умер естественной смертью. С этой целью он поручил мне провести необходимое расследование.

Все молчали.

– Я произвел его…

Последовала новая пауза. Пуаро вскинул голову:

– Eh bien [42] , вы все будете рады услышать, что в результате моего расследования стало ясно: нет никаких причин сомневаться в естественной кончине мистера Эбернети. Нет никаких причин предполагать, что он был убит! – Пуаро улыбнулся, торжествующе взмахнув руками. – Хорошие новости, не так ли?

Судя по их виду, это едва ли было так. Они уставились на него, и в глазах всех, за одним-единственным исключением, читались сомнение и подозрение.