Трильби никогда не уставала ни говорить, ни слушать о Билли; тема эта также никогда не утомляла миссис Багот — они без конца разговаривали о нем.

Затем следовали воспоминания детства. Однажды в одном из ящиков комода миссис Багот нашла выцветший дагерротип, изображавший женщину с таким нежным, прелестным лицом и кротким взглядом, что у миссис Багот занялось дыхание. Это была мать Трильби.

— Кто и кем была ваша мать, Трильби?

— Ах, бедная мама… — сказала Трильби, долго не отрывая взгляда от портрета. — О, она была гораздо красивее в жизни! Моя мать была когда-то служанкой в баре «Горцы Шотландии», на улице Рыбачий Рай, в Париже, — это такое место, где мужчины обычно стоя пьют и курят. Ей не повезло, не правда ли?

Мой отец горячо любил ее, хотя, конечно, она была ему неподходящей парой. Они поженились в посольстве на улице Сен-Оноре.

Родители моей матери были не венчаны. Мать ее была дочерью лодочника из местечка Лох Несс, около Друмнадрохита, но отцом ее был достопочтенный полковник Десмонд, связанный родственными узами со многими знатными фамилиями Англии и Ирландии. Он плохо обращался с бабушкой и с бедной моей мамой — со своей собственной дочкой! Он выгнал их! Не очень-то достопочтенно с его стороны, не так ли? Вот все, что я о нем знаю.

Затем она рассказала о своей семье, которая жила бы вполне счастливо, если бы не пристрастие отца к вину, о смерти своих родителей и маленького Жанно и так далее. Миссис Багот очень тронула и заинтересовала бесхитростная повесть Трильби, раскрывавшая многие необъяснимые черты характера этой удивительной женщины, которая, как выяснилось, приходилась (хотя и «с изнанки») родственницей не более не менее как самой герцогине Тауэрской!

С какой радостью эта милостивая и приветливая герцогиня прижала бы бедную Трильби к своей груди, если бы только об этом знала! Когда-то она проделала длинный путь от Парижа до Вены всего лишь для того, чтобы услышать ее пение. К несчастью, чета Свенгали тогда только что отбыла в Санкт-Петербург, и герцогиня совершила свое путешествие понапрасну!

Миссис Багот приносила много интересных книг и читала Трильби вслух: преподобного Комингса о приближающемся конце света и другие произведения столь же успокоительного характера для тех, кто вскоре покинет земную юдоль; не были забыты и «Странствующий Пилигрим», и разные нравоучительные истории, и многое еще.

Трильби из благодарности к миссис Багот слушала ее чтение с терпеливым вниманием. Время от времени слабая насмешливая улыбка озаряла ее лицо, и губы складывались сами собой, чтобы произнести: «О да, да!»

Затем миссис Багот, как бы в награду за столь примерную покорность, читала ей «Дэвида Копперфилда», а уж это было поистине дивным удовольствием!

Но самое большое удовольствие доставляло Трильби разглядывание набросков Джона Лича, его бытовые картинки из жизни Англии, так верно схваченные. Никогда раньше она не видала его рисунков, если не считать иногда попадавшихся ей в руки номеров журнала «Панч», случайно занесенных в парижскую студию. Трильби внимательно рассматривала их; они знакомили ее с разными сторонами английской жизни (которую она так любила) гораздо ярче, чем любая книга. Она без устали смеялась, и так приятно было слышать ее смех, будто она пела вокализ из «Impromptu» Шопена.

Как-то она сказала, и губы ее при этом задрожали:

— Я никак не могу понять, почему вы так чудесно ко мне относитесь. Надеюсь, вы не забыли, кто я и какова моя история. Надеюсь, вы не забыли, что я вовсе не высоконравственная, добропорядочная девушка!

— О мое дорогое дитя, не спрашивайте меня… Я знаю одно: вы — это вы!., а я — это я! и этого для меня совершенно достаточно… Вы моя бедная, ласковая, терпеливая страдалица-дочь, кем бы вы ни были вообще… Я знаю, я уверена, что вы грешили меньше, чем другие грешили против вас! Видите ли… я так недооценивала вас, была к вам так несправедлива, что отдала бы буквально все, чтобы исправить это… да, кроме того, если бы вы даже совершили убийство, я все равно не перестала бы любить вас, я знаю! Вы такая необыкновенная! Такая неотразимая! Встречали ли вы когда-нибудь в своей жизни человека, который бы вас не любил?

Глаза Трильби увлажнились и слегка заблестели от этого комплимента. После нескольких минут раздумья она сказала очень просто, с милой непосредственностью:

— Насколько я могу сейчас припомнить, кажется не встречала; впрочем, так много людей выпало из моей памяти!

Однажды миссис Багот сказала Трильби, что преподобный Томас Багот очень хотел бы прийти побеседовать с ней.

— Это не тот ли джентльмен, который приходил с вами тогда, в Париже?

— Да.

— Так ведь он, кажется, священник, не правда ли? Что ему делать у меня и о чем ему со мной говорить?

— Ах, дитя мое… — сказала миссис Багот со слезами на глазах.

Трильби на мгновение задумалась, а затем промолвила:

— Наверное, я скоро умру, правда? О, конечно, конечно! Сомнений быть не может!

— Трильби, дорогая моя, жизнь каждого из нас в руках всемогущего, всеблагого бога! — И слезы покатились по щекам миссис Багот.

После длительной паузы, в течение которой Трильби глядела в окно, она произнесла в пространство, по-французски, как бы беседуя сама с собой: