— А я и сама толком не знаю! Послушайте, миссис Багот, я расскажу вам о своем самом низком и скверном поступке за всю жизнь.

(Миссис Багот почувствовала легкое смущение.)

— Я пообещала Жанно взять его с собой на вербное воскресенье в церковь святого Филиппа, послушать проповедь аббата Бергамота. Но Дюрьен (скульптор, вы знаете) предложил мне поехать с ним в Сен-Жермен на ярмарку или что-то в этом роде; в компании с нами должны были поехать Матьё, студент юридического факультета, и Викторина Летелье, его возлюбленная, — она занималась починкой кружев в мастерской, что на улице святой Мариторны. В воскресенье утром я пошла к Жанно сказать, что не могу взять его с собой в церковь. Он так горько плакал, что я решила отказаться от прогулки и пойти с ним в церковь, как я ему обещала. Но в это время к дому подъехали Дюрьен, Матьё и Викторина и стали звать меня, и я оставила Жанно и уехала вместе с ними. Весь день я чувствовала себя ужасно несчастной, никакое веселье не шло мне на ум.

Мы поехали в открытой парной коляске, ее нанял Матьё. Жанно мог прекрасно поместиться на козлах рядом с кучером, никому не мешая. Но я боялась, что это может им не понравиться, ведь сами они мне этого не предложили, а спросить я не решилась. Жанно видел, как мы отъезжали, а я просто глаз на него не могла поднять! Но самое худшее впереди: на полпути к Сен-Жермен Дюрьен вдруг сказал: «Как жаль, что вы не догадались взять с собой Жанно!» — и все сокрушались, как это я не догадалась!

Это случилось лет шесть или семь тому назад, но я твердо знаю, что не было дня, когда бы я об этом не думала, иногда даже среди ночи!

Ах, а когда Жанно умирал!.. С тех пор как он умер, меня не оставляет воспоминание о том вербном воскресенье!

И если это не покаяние, то что же это?

— О Трильби, какие глупости! Какая чепуха, боже милостивый! Не исполнить каприза ребенка! Я имею в виду кое-что гораздо более серьезное — когда вы в Латинском квартале… ну, позировали художникам и скульпторам… Вы понимаете, с вашей внешностью…

— О да… я знаю, что вы имеете в виду; ужасно, конечно, я потом очень стыдилась, и это было совсем невесело… а вообще-то у меня в жизни не было ничего хорошего, пока я не встретилась с вашим сыном, с Таффи и с милым Сэнди Мак-Аллистером! Но ведь я этим никому не причиняла зла, никого не обманывала, не делала больно никому, кроме себя самой!

Кстати, за все свои грехи бедные женщины тяжело расплачиваются здесь, на земле, видит бог! Конечно, если только, это не русская императрица вроде Екатерины Великой или не какая-нибудь знатная дама, а среди них много грешниц! Или же не гениальная артистка как мадам Рашель! Или Жорж Санд!

Разумеется, если бы не это да мое ремесло натурщицы, я чувствовала бы себя вполне достойной вашего сына, хоть и была всего только прачкой, как вы заметили когда-то!

И я была бы ему хорошей женой — уж в этом я не сомневаюсь! Он собирался прожить в Барбизоне всю жизнь и писать картины; его совсем не привлекало высшее общество. Во всяком случае, для такой жизни я вполне годилась. Большинство из жен тамошних художников были прачками или чем-то в этом роде, но они прекрасно живут со своими мужьями, в полном ладу и дружбе, и их прошлое никого не беспокоит!

Итак, я считаю, что достаточно крепко наказана — мне уже воздали полной мерой, как я того заслужила!

— Трильби, вы когда-нибудь конфирмовались?

— Забыла. Кажется, нет!

— О дорогая моя! А знаете ли вы что-нибудь о нашем благословенном спасителе, об искуплении, и воплощении, и воскресении?

— О да, во всяком случае, знала. Мне приходилось учить катехизис по воскресеньям — моя мать заставляла меня. Каковы бы ни были ее грехи, бедная моя мама всегда придавала катехизису большое значение! Мне все это казалось очень сложным и непонятным, но папа уговаривал меня не слишком волноваться из-за этого, а просто стараться быть хорошей. Он говорил, что с божьей помощью все для нас в конце концов образуется. В этом есть глубокий смысл, разве вы не согласны?

Он учил меня быть доброй и не очень раздумывать над тем, что проповедуют жрецы и священники. Он ведь сам был священником, хорошо знал всю эту кухню, как он выражался.

Боюсь, я была недостаточно хорошей — в этом, кажется, никто не сомневается! Но, видит бог, как часто я раскаивалась и горевала об этом, да и сейчас горюю! И я, пожалуй, довольна, что скоро умру, я совсем этого не боюсь — ни капельки! Я верю своему бедному отцу, хотя он был большим неудачником! Во всяком случае, он был самым умным человеком из всех, кого я знаю, и самым лучшим — за исключением Таффи, и Лэрда, и вашего дорогого сына!

Никакой ад после смерти нас не ожидает, — так говорил мне отец, — есть лишь тот ад, который мы при жизни сами себе и друг другу устраиваем здесь, на земле, а это мы делаем достаточно жестоко. Он говорил, что несет за меня ответственность и мама тоже, он часто это повторял, а его родители — за него, а его дед и бабушка — за них, и так до самого Ноя и даже дальше, а бог несет ответственность за всех нас!

Он всегда учил меня думать прежде о других, а уж потом о себе, как делает Таффи и ваш сын; никогда не лгать, и не бояться, и избегать алкоголя — и все будет в порядке. Но все же иногда я поступала плохо; в этом был виноват не отец, а моя бедная мать и я сама; я прекрасно это понимала, и порой на душе у меня было ужасно скверно! И я не сомневаюсь, что мне простятся все мои грехи — я уверена в этом, — так же, как простятся они и всем остальным, даже самым тяжким грешникам! Мне кажется, нужно, чтобы в загробном мире они поумнели, тогда они поймут, как скверно вели себя на земле, и это будет для них самым сильным наказанием, я полагаю. Это достаточно просто, не так ли? Впрочем, может быть, никакого загробного мира и не существует — весьма вероятно, как вы сами понимаете! А в таком случае дело обстоит еще проще.