—Б-бой д-дос, — сказал Носатик, чихая.

Тогда я успокоился.

—Пронесло, — сказал я. — А ведь на этот раз они чуть не поймали меня.

—Куда это автобус запропастился? — сказал Носатик, свирепо озираясь на какого-то типа в котелке.

—Чуть было не довели. Вывели-таки из себя. Но сегодня не они меня, а я их. Ничего, мы еще попрыгаем.

—По-моему, это входит в их обязанности, — сказал Носатик. — Полиции, я хотел сказать.

—Я прощаю им, Носатик. И завтра же забуду. Прощать свойственно мудрому, забывать — гению. К тому же так легче. Потому что так надо. С каждым ударом сердца мир рождается наново. Солнце всходит семьдесят пять раз в минуту. В конце концов, что такое народ? Такого не существует, существуют отдельные люди, индивидуумы. Каждый в своей крысиной норе. Так же далеко друг от друга, как одна даровая выпивка от другой. Даже дальше. Ибо каждый живет в своем измерении. А что такое правительство, как не группа индивидуумов? Кучка вещунов и душегубов, мечтающих о дерьмовых почестях и трясущихся перед разверстой пастью могилы. Я прощаю правительству, этому Джеку Потрошителю, этому киселемозглому, косорукому, бельмоглазому выжиге, этому колченогому громиле, этому заткнувшему себе уши растлителю, который ради дешевой похвалы продаст родную сестру, этому краснорожему ханже, который спит и видит, как бы изловчиться и, словно кожицу с апельсина, счистить искусство и художников с лица земли, как бы выхолостить гения, превратив его в смирного мерина для утренних прогулок в парке. Я прощаю ему, — сказал я, подымаясь в автобус, — я прощаю правительству, несмотря на все его злодеяния, потому что не в его силах избавиться от наложенного на него проклятия — быть только фикцией.

—Сильно сказано, — сказал джентльмен в замшевых перчатках, усаживаясь напротив.

—Фикцией, — повторил я. — Призраком, живущим в призрачном мире. Чертом на мельнице.

Они все уставились на меня, словно я псих или бесноватый. Поэтому я сказал:

—Я побывал уже в лоне Дьявола и зрил опустошенные земли его.

Погибший человек, погибнувшее зданье,

нерукотворное созданье Бога,

Его равнины — жгучий прах, его вершины —

мрамор страшный,

По кручам пропастей его струится лава, а фонтаны

Смолу с селитрой извергают, в развалинах и замки,

и заводы,

И ангелы, и духи, чьи лики покрыла копоть,

Угрюмо раздувают горны среди руин громадных.

—Прошу прощения, — сказал джентльмен, — но я не согласен с обвинениями в адрес правительства. По-моему, мистер Чемберлен...

—Чемберлен? Это кто такой? — сказал я. Потому что, несомненно, слышал это имя. В связи с орхидеями {52} .

Он выразил крайнее удивление. Но в рамках. Они же считали меня чокнутым.

—Он премьер-министр. Глава правительства. Всему голова, так сказать.

—Бог в помощь, — сказал я, — Шел бы лучше в головки швабры: крепкая палка-погонялка сзади, и спереди ничего, кроме выщербленных досок и кучи дерьма.

—Более того, — сказал джентльмен, кладя руки в замшевых перчатках на ручку зонтика. Теперь мне стало ясно, кто он по происхождению и профессии. Типичный старый буржожмот, Хамиус, Болеетогока. — Более того, — повторил он, — я глубоко убежден, что по нынешним временам у нас превосходное правительство. Достаточно сильное, чтобы уберечь нас от войны.

—Да, да, — сказала сидевшая рядом со мной леди в пенсне и с мужским портфелем в руках. Педагог. Буржофря. Пасификус милитарис. — Оно не страшится противодействовать поджигателям войны, засевшим в армии, авиации и флоте.

—Таким, как министр воздушных сил, — подхватил буржожмот, и его замшевые перчатки выразили крайнее возмущение.

—Эти их самолеты и дредноуты только провоцируют Германию, — сказала леди, вызывая живейшее сочувствие: два одобрительных кряканья и одно апчхи у досточтимой аудитории, состоявшей из худенькой женщины в очках, с красным носом пуговкой и корзиной яиц на коленях. Жена мелкого фермера.

—Слава Богу, у нас достаточно-таки сильное правительство, — сказала леди, оглядывая присутствующих с таким видом, словно желала знать, посмеет ли кто-нибудь возразить ей.

—Искренне рад за вас, — сказал я. — Правительство никогда не бывает достаточно сильным. Так что ваше, надо полагать, сущие дьяволы. Иначе с такой публикой, как вы и я, им несдобровать. Мы же травим наше правительство, как крыс или клопов. У бедняжки нет ни единого друга на свете. И чем больше оно старается, тем сильнее его поносят. А после долгого и славного правления ему, бессчастному, в пору только вешаться или стреляться. Даже уличные мальчишки не преминут плюнуть на его гроб. Право, при Обществе охраны животных следует учредить отделение по защите правительства, со специальными помещениями — там, конечно, где ветер дует в сторону от жилищ, — и смертными камерами. Куда милосерднее избавлять их от мучений до того, как придется выйти в отставку. Потому что, когда дело идет о правительстве, нет более неблагодарных, мстительных и жестоких дикарей, чем так называемая Свободная и Полноправная Английская Нация.

—Говорите за себя, — сказала женщина с корзиной.

—Ни за кого другого я и не могу говорить, — сказал я. — Не владею чужими языками.

Тут автобус остановился, и кондуктор сообщил нам, что дальше наши билеты недействительны. Мы сошли и оказались на дороге посреди леса. За деревьями виднелось море. Автобус исчез, как ракета, как огненный остров. Мы остались одни. И Носатик сказал испуганно:

—Где это мы, мистер Джимсон?

—Тут, — сказал я.

—Где же мы будем спать?

—Здесь, — сказал я.

—Но ведь дождь, мистер Джимсон.

—Не ощущаю, — сказал я. — На мне пальто и плащ. Правда, не мои, а сэра Уильяма, но это даже лучше.

—Но, мистер Джимсон, вы же так страдаете от кашля.

—А знаешь ли ты, как я страдал от Лондона? Я и сам не знал.

Природа меня ошеломила. Как всегда. Ведь я не был в лесу уже лет двенадцать. И я не мог оторвать глаз от деревьев, налезавших на луну, таких же монументальных, как киты. Бог мой, подумал я, ведь никто никогда еще не видел это дерево таким, какое оно есть. Наверное, у меня бы оно получилось. А потом опять передо мной замаячила большая рыба и Черчиллева шляпа. У меня родился замысел, грандиозный замысел.