Знаешь ли ты, что плодоносят древние те дерева,

что некогда зрели они,

И знаешь ли ты, что дерева и плоды на земле

процветали,

Дабы сокровенные радовать чувства

В местах, не исхоженных путником.

Именно так. Пока не придет путник. Умеющий видеть. Обладающий воображением. И увидит необычное.

—Хорошо бы найти местечко между корнями, где скопилось побольше листьев, — сказал я. — Вот, здесь подойдет. Нет, нет, только не отгребай листья. Внизу еще мокрее.

—Но вы же кашляете, мистер Джимсон, — сказал Носатик, играя роль няньки при гении.

—Давай-ка сюда бутылку и марш домой, к мамочке, — сказал я.

Я расстелил пальто сэра Уильяма, мы легли и укрылись полами. Сверху положили плащ и до утра спали по-птичьи — все время начеку, зная, откуда дует ветер и куда плывут облака. К восходу солнца мы уже совсем проснулись, и нам казалось, что нас уносит в мутное небо.

Носатик недоуменно разглядывал вчерашний лес — дюжина деревьев вокруг бензоколонки. Напротив — вилла, за ней пешеходная тропа, несколько купальных кабин и в просветах серое, как свинец, море.

—Надо уходить отсюда, — сказал Носатик.

—Нет, — сказал я. — Превосходное местечко. Как раз чтобы заработать нам на хлеб.

Ветви бука, под которые мы забрались, свисали так низко, что у меня заныли плечи.

—Но у вас же нет с собой красок, мистер Джимсон.

—Красками на жизнь не заработаешь, — сказал я. — Особенно если пишешь что-нибудь стоящее. Помоги мне встать, у меня нога одеревенели.

Носатик поднял меня рывком, и я достал газеты.

—Там полицейский, — сказал Носатик.

—Ну и черт с ним, — сказал я, потому что не имел ни малейшего намерения разрешать правительству совать нос в мои дела. — Иди домой, к мамочке!

—Вы вовсе этого не хотите, мистер Джимсон.

Я не стал спорить. Ветер шевелил листьями, разрушая вчерашние образы. Какой замысел! Он все более захватывал меня. Всем замыслам замысел.

—Здорово же ты исковеркал свою жизнь, швырнув стипендию коту под хвост, — сказал я.

Моросило. Носатик стоял, поджав по-жеребячьи ногу. На носу у него блестели дождевые капли. Уши шевелились. Носатик соображал.

—Пошли, — сказал я, позвякивая шиллингом Тома Джонса и тремя шестипенсовиками. — Я проголодался.

—По-моему, я еще ничего не исковеркал, — сказал Носатик. — Я ведь только начинаю.

—Вот упрячут тебя в каталажку,— сказал я. — Лет на пять. Выйдешь сломленный и чокнутый. Сколько у тебя осталось денег?

Все еще где-то витая, Носатик сунул свою мальчишечью, красную и шероховатую, лапу в карман и извлек оттуда шиллинг, четыре пенса, медяк достоинством в полпенни, переднюю запонку и наполеондор.

—Французскую монетку пустим в автомат на плитку шоколада. Значит, будем считать — шиллинг и шесть пенсов. Можешь заприходовать.

—Может, так будет даже лучше.

—Что лучше? — не понял я: шум прибоя мешал мне сосредоточиться.

—Тюрьма, — сказал он.

—Бог мой,— сказал я, вдыхая аромат кофе, доносившийся из хромированного ресторанчика. — Ляг уж лучше посреди дороги и жди, когда паровой каток оставит от тебя мокрое место. А ну, пошли.

В ресторанчике было полно девиц. Соплявки с перманентом, финтифлюшки. А море все катило волны, гремя моими раковинами и превращая мою гальку в драгоценные камни. Срывая все преграды на моем пути. Озарения провидца.

И вот я застыл

В потоке светил.

И очи мои —

Моря без земли —

Не знали предела.

Так небо велело.

—Простите меня, мистер Джимсон, — сказал Носатик.

—Кажется, приличное заведение, — сказал я.

На окнах — бумажные ленточки от мух, три грузовика перед входом. Две официантки, полумертвые от беготни, суеты, грязи, шума и полной беспросветности. Заведеньице что надо. При последнем издыхании. Качество, количество или крышка. Не до жиру, быть бы живу.

Мы пошли и позавтракали. И когда Носатик проглотил два куска свинины толщиной с банковскую дверь, два несвежих яйца, от которых шел дух покрепче, чем от мастики, полкаравая хлеба и полфунта маргарина, он сказал вполне бодро:

—В жизни все надо испытать.

—Мяукнула кошка, когда ее прихлопнуло кирпичом, — отозвался я. — Вопрос: что и зачем?

Потому что я так наелся, что мозги мои растянулись, как барабан, и чужие мысли от них отскакивали.

—И тюрьму, — сказал он.

—Да, — сказал я. — А еще лучше раскроить тебе черепок и почистить там внутри.