Но я соскребал большую часть того, что стряпал. Мои фрески выглядели плоской подделкой под старых мастеров, суррогатом, манерной, напыщенной мазней. Они были не к месту и не ко времени в том мире, в котором я жил, новом мире с новыми нормами.

Я попал в еще худший переплет, чем в прошлый раз. Пил еще больше. Чтобы не потерять чувства собственного достоинства. Но вино уже не оказывало прежнего действия. Я был мрачен, даже когда был пьян. Мне казалось, я ни на шаг не приближаюсь к цели. Если у меня вообще была какая-нибудь цель.

Луна и Солнце прочь бегут,

Весь мир снедает пустота,

И нет ни пищи, ни питья,

Вокруг пустыня разлита.

И конечно, никто ничего у меня не покупал. Люди не понимали, что я хочу сказать. Возможно, я и сам этого не понимал. Меня словно зельем опоили. Я не знал, гонюсь ли я за настоящей девой или за вурдалаком в образе феи.

Уста младенческие — мед.

Улыбка уст — вино и хлеб,

Игра неистовых очей

Влекут к усладам юных лет.

Она бежит его, как лань,

Средь чащ, взметнувшихся кругом,

А он за ней и день и ночь,

Любви уловками влеком.

Главное — заарканить форму. А она так стыдлива. Сезанн и кубисты поймали своих дев, когда вытолкали взашей старую песочницу импрессионизм. Но кубисты сделали это слишком легко. Они сбили их с ног ударом молотка, раскололи на куски и связали куски, проволокой. Большинство дев преставилось, а остальные стал побольше походить на клетки для птиц, чем на воплощение интуиции и восторга. Сезанн был настоящий мастер. Классик. Оркестр в полном составе. Что же, я думаю, бедный старый Сезанн блуждал в пустыне еще дольше, чем я... блуждал всю свою жизнь. Дева убегала от него так быстро, что он вряд ли ловил ее чаще раза а год. А стоило ее поймать — ау, ищи ветра в поле.

...Влеком Любовью и Враждой.

И перед ним среди дерев

Страстей возникнул Лабиринт,

Где рыщут Вепрь, и Волк, и Лев.

Я сам сделал несколько кубистских картин и думал, что наконец посадил свою деву под замок. Хватит тревог, хватит погонь. Вывел формулу нового классического искусства. И понятно, многие другие думали так же. Многие из них играют в кубики и по сей день, и имеют постоянный годовой доход, и спокойно спят в постели, и покупают женам нарядные платья, и посылают детей в закрытые школы.

Деревья сладостный дурман

На сей расцветший край лиют,

Вокруг взрастают города,

Пастушьи хижины встают.

Куб-сити. Асфальт. Все удобства. Современная демократия. Организованный комфорт. Бюрократический либерализм. Научное управление. Полная гарантия. Но я там недолго прожил. Началось несварение желудка. Я не мог забыть прекрасную деву, а возможно, и она вспомнила меня. После 1930 года даже Хиксон перестал меня покупать. А сейчас мне кажется, что я никогда больше не смогу писать. Дева совсем скрылась. Я со стенаньем вдаль бреду, в чужих домах ища приют.В полиции, например. Давно пора. Я становлюсь слишком стар для этой шаткой жизни.

Все, кроме Гарри, смотрели, как Берт накладывает последний слой смолы на свою любимую заплату. Гарри смотрел на небо. Он не вмешивается в чужие дела.

—Ну, — сказал Фрэнк, распаляясь, словно кто-то хотел его надуть. — Чего мы тут торчим? Что у нас — вся ночь впереди, что ли? Будем мы что-нибудь делать или нет?

Берт, все еще не отрывая глаз от заплаты, надел пальто, настоящее пальто старого моржа с Гринбэнк, с кокеткой, двойными швами и двумя разрезами позади. Сооруженное примерно в том же году, что и Хрустальный дворец {16} .

— Ладно, сынок, — сказал он. — Ладно, ладно, ладно. — Он зажег спичку и поднес ее к своей работе — посмотреть, как она выглядит при свете. — Ладно, ладно, я иду. — И он стал пятиться задом, пока лодка не скрылась из виду. Тогда он повернулся и зашагал дальше, вытянув голову, как старый пес, обнюхивающий фонарный столб.

—Надо повидать мистера Планта, он придумает, что нам говорить, — сказал Оллиер; он так и не перестал беспокоиться. И пусть себе. Как бы Оллиер за вас ни беспокоился, он не станет навязывать свою помощь. Слишком хорошо воспитан.

—Что вы за него волнуетесь? — сказал Фрэнклин. — Он все равно конченый человек. Сам себе вырыл могилу. И почему бы и нет.

Молодой Фрэнклин — славный паренек. Он все принимает близко к сердцу. Вот почему он всегда ждет наихудшего.

—Верно, — сказал я. — И я предпочел бы поменьше шума.

Мистер Плант, и никто другой, помог мне, когда у меня были неприятности в прошлый раз. Прибежал прямо из мастерской, очки чуть не падают с носа, руки черные, как сапоги. «Что случилось, мистер Джимсон?» — -«Меня вызывают в суд за то, что я грозил Хиксону по телефону». — «Какой позор! Если есть на свете невинный человек, мистер Джимсон, это вы». — «Да нет, — сказал я, — все правильно. Я действительно угрожал». — «Но вас до этого довели... Нам нужен адвокат».