—Чего ждать от мужчин, кроме беспорядка и болтовни?

—А чего ждать от женщин?

—Всего, что у нее есть, и улыбки в придачу.

—Не надо, Коуки, — сказал я, — не надо отдавать все, что у тебя есть.

И Коукер снова рассвирепела. Но в ту самую секунду, когда она была готова сразить меня наповал, настроение ее опять переменилось, и она сказала:

—А может, я и... у меня хватит гордости.

Я подождал минуту, чтобы тепло этого признания окутало наш разговор, затем сказал:

—Надеюсь, ты не дала Вилли ничего такого, без чего тебе не обойтись.

Коукер не ответила, но по-прежнему оставалась величава и спокойна.

—Если бы Вилли взбрело на ум отрубить тебе ноги, ты бы, верно, легла в кухне на пол да еще одолжила бы ему свой передник, чтобы он не забрызгал брючки.

—Лучше голову, чем ноги. А еще лучше, если б он воткнул мне вертел в сердце. Я не люблю беспорядка. Но почему бы и нет? Даже ноги. У меня хватит гордости.

—Вот, вот, Коукер, потому я и беспокоюсь. Твоя гордость втравит тебя в неприятности.

—Мне не привыкать.

—Гордость хорошо помогает от простуды, но на ней далеко не уедешь,— сказал я.— Этот велосипед ездит только по кругу. А тебе надо уехать подальше от этой вонючей кучи отбросов, Коуки. Надо забыть про Вилли и про Белобрысую и взяться за что-нибудь новенькое. А нового хоть отбавляй. Оно только и ждет, чтобы сказать тебе «здравствуй», и куда лучше пахнет.

Коукер ничего не ответила. Она чистила перышки — приводила в порядок шарф.

—Ты мне нравишься, Коуки, — сказал я. — Но не это главное. Неприятности наших друзей — наши неприятности, а я не люблю неприятностей. Я влюбился бы в тебя, Коуки, будь я не так занят. И мне грустно видеть, что Белобрысая завладела твоими мыслями и, словно червь, точит тебя. Чем она хуже, тем хуже для тебя. Знаешь, есть на свете субъекты, о которых я стараюсь даже не вспоминать, не то у меня в мозгу язва будет. Послушай, Коуки, вот тебе совет из первых рук: если уж тебе надо кого-нибудь ненавидеть, так ненавидь правительство, или народ, или море, или мужчин, но только не какого-нибудь определенного человека. Не того, кто на самом деле причинил тебе зло. Не успеешь ты оглянуться — он отравит твое пиво, как синильная кислота, затянет глаза, как катаракта, будет до звона в ушах давить, как опухоль в мозгу, кипеть на сердце, как расплавленное олово, и проедать кишки, как рак. Ну и смеялся бы он, если бы узнал об этом! Пока зубы не выпали бы... от старости. Стоит ли валять дурака?

Коуки услышала только первые мои слова, всего остального она и не слушала. Но почувствовала и на четверть дюйма придвинула ко мне правое плечо. Шаг к откровенности.

—Я вам скажу, мистер Джимсон. Девушка должна быть гордой. Особенно с такой физией, как у меня. Всякий раз, как я вижу себя в зеркале или в витрине, мне это нож в сердце; а уж когда я гляжу на других девушек, меня словно огнем жжет. Даже на таких девушек, которых и я могла бы пожалеть. Их взгляды для меня точно раскаленные иголки.

—А твои для них?

—А мои для них. Это происходит помимо воли. Перекрестный огонь. Первый раз мне досталось, когда я кончила школу. Мне было четырнадцать лет. Здоровый пинок. И пинки шли один за другим так быстро, что я не успевала отбрыкиваться. Тут призадумаешься.

Мы ехали мимо садов; деревья вздымали к грязному небу костлявые черные руки, точно неприкасаемые, молящие Всевышнего о благословении, хотя они и знают, что все их мольбы тщетны.

—Я хочу сказать, если ты девочка, — сказала Коукер. — Мальчика ничто не заставит задуматься.

—Только о том, чем бы где разжиться да что пожрать. О себе самом — нет.

—Я думала не о себе, я думала, как это выходит, что все цветочки достаются девке, которую назвать — только язык марать, а все пинки мне, потому что моя физиономия не подходит для этикетки на спичечные коробки.

—Что поделаешь, услада для глаз дороже домашнего уюта. Даже у такого субчика, как Вилли, есть поэтическая струнка. Он сам не свой, когда видит настоящую ягодку. Против рожна не попрешь.

—Будто я не знаю. Все мужчины дураки.

—Или художники.

—Если Вилли женится на Белобрысой, она ему устроит из жизни ад.

—Он и не захочет другой жизни, если она не подурнеет.

—У нее злое сердце.

—Добрые сердца стоят шесть пенсов за дюжину, а ягодки — редкий товар.

—Зачем тогда нас делают?

—Массовое производство, и выбирайте, что вам по вкусу, а добродетели нам и даром не надо.

—Слава Богу, у меня есть гордость.

—Ну, гордость помогает тебе держать прямо спину, но вряд ли греет кишки.

—Кто вам сказал, что мне холодно?

Хиксон живет на Портлэнд-плейс возле Риджентс-парка. Коукер позвонила, и я сказал:

—На твою ответственность, Коукер. Я умываю руки.

—Хорошо, на мою ответственность.

Слуга в синей ливрее открыл дверь и провел нас в небольшую комнату, уставленную безделушками. Чего там только не было! Видно, Хиксону осталось одно — коллекционировать или пить. Слуга вышел.

—Кто это? — спросила Коукер.

—Дворецкий. Всегда в синей ливрее.