—Ты не понимаешь, что такое картина, Коуки.

—Зато я понимаю, что это такое. Шпанская мушка для старых миллионеров. За пятьдесят тысяч кругляшей.

А у меня голова рвалась с плеч, словно пробка от шампанского. Еще немного — и потеряю ее. Я шлепнул себя по макушке и взял Коукер за руку.

—Ты мой друг, Коуки, и я скажу тебе то, чего еще никому не говорил.

—Ну да, что вы гений. Это я уже слышала.

—Нет, я тебе открою секрет. Я никому не рассказываю секретов, потому что они возвращаются обратно, как бумеранг, и бьют тебя по спине. Но это — правда.

—А раньше вы никогда не говорили правды?

—С тех пор, как стал взрослым, нет.

—Почему?

—Потому что, говоря правду, мы ее убиваем. И она перестает быть правдой. Становится трупом. Я однажды подстрелил зимородка из рогатки. Сбил его с ветки в камыши. И он выглядел, как лоскут дешевого атласа.

—А вы выглядите так, словно здорово набрались, дружок. Возьмите себя в руки, старая песочница, пока не пришел Хиксон.

—Не хочу. Я гений.

—Вы мне вчера это уже говорили.

—Да, потому что я сам в это не очень верил. А теперь я знаю. И я не только гений, я художник. Сын Лоса.

—Лоса?

И сей Лос был пророком Господним,

И воздвигали его сыновья миги, минуты, часы,

И дай, и месяцы, и годы, и века, и эпохи —

чудесные зданья.

И у каждого мига ложе златое для сладкого

отдохновенья.

И над каждым ложем склонилась дочь Бьюлы,

Дабы насытить спящих с материнской любовью.

И каждая минута в алькове спит лазурном

под шелком покрывал,

И каждое мгновенье, ничтожнее удара крови

в жилах,

Равно по протяженности своей шести тысячелетьям,

Ибо свершается в это мгновенье труд поэта.

—Ну, сегодня у вас нет шести тысяч лет.

—Полминуты озарения стоят миллиона лет, проведенных во тьме.

—Кто живет миллионы лет?

—Миллион людей каждый год. Я научу тебя, как надо смотреть на картину, Коуки. Не смотри на нее. Ползи по ней глазами.

—Что я, улитка, что ли?

—Сперва ощупай контуры... узор, как на ковре.

—Вы мне уже это говорили.

—Затем объем.

—Весь этот жир?

—Забудь, кто тут нарисован, гляди так, словно смотришь на раскрашенный макет. Ощупай глазами все закругления, плоскости, острые края, выпуклости и впадины, свет и тени, прохладу и тепло. Цвет и фактуру. Все это вместе и создает картину.

—Полотенце сделано недурно, тут я не спорю... настоящее льняное полотно.

—А потом ощупай ванну, стул, полотенце, ковер, кровать, кувшин, окно, поле за окном и женщину как таковые. Но смотри на них не просто как на старый кувшин и какую-то женщину. Это всем кувшинам кувшин и всем женщинам женщина. «Вот какие, оказывается, кувшины, а я и не знала этого». Кувшины и стулья могут очень много сказать.

Как ни мало пространство — пусть меньше,

чем шарик крови, —

Оно распахнуто в вечность, чья тень —

земля в цветенье.

—Что? Что?

—Не перебивай. Это значит, что и кувшин может стать дверью, если знаешь, как ее открыть. И воображение открывает ее перед тобой. Ты начинаешь испытывать те же чувства, что все женщины, которые жили, живут и будут жить на свете, ты чувствуешь то же, что чувствуют они, оставшись наедине с собой в каком-нибудь укромном, недоступном чужому глазу уголке, когда они моются, вытираются, одеваются, осматривают себя и любуются своей красотой за закрытыми дверьми. Тогда остается одно — чувства женщины, ее прелесть и ее придирчивый взгляд.

—Да, на ее месте я бы тоже задумалась, при таких-то ногах.

—Эти ноги прекрасны.

—Ну, так верно, Кот в сапогах был не кот, а слон.

—Я тебе не про модель, глупенькая, а про картину. Эти ноги божественны, это идеальные ноги.

—Ради Бога, если они вам так нравятся.

—Эх, дать бы тебе, Коуки! Ты и фонарный столб с ума сведешь.

—Что я такого сказала? Разве я сказала, что это плохая картина? Я всегда говорила, что вы свое дело знаете. Стала бы я иначе возиться с вами? Очень надо. Да я бы запихала вас в первую попавшуюся урну.

—Женщин учить бесполезно.

—А зачем вам меня учить?

—Я хочу научить тебя счастью.

—Велико счастье — смотреть на жирную шлюху в ванне. Я не мужчина.

—Нет, ты просто упрямая дура, черт тебя подери!

—Хватит, пока не сказали чего похуже.

Я кинулся на нее, но она подняла кулак, и я одумался. Ушел от греха в другой конец комнаты. Злости как не бывало. В этом преимущество Коукер. С ней шутки плохи. Если на нее замахнешься, она ударит первая, и пребольно. Поэтому, когда имеешь с ней дело, держишь себя в руках. Так безопаснее. Лучшего друга у меня не было.