—Это мысль, — сказал Эйбл.

—Ящики в сто раз лучше, — сказала Лоли. — Их и сделать быстрее. Пусть будут железные, если не нравятся деревянные.

Эйбл изогнулся и приставил к глазам ладони.

—Вчера он сам говорил о ящиках, — сказала Лоли. — Но вчера он сытно пообедал.

—Да, дорогуша, — сказал Эйбл, поднимая ее с полу. У нее затекла нога, и она не могла стоять. — А ну-ка, скачи в тот угол и ляг на бок. Вот так. А теперь вытяни ноги и руки, а шею изогни. Изобрази нам дохлую лошадь.

Лоли вытерла нос ладонью, так как другого, подходящего для этой цели предмета у нее не было, и растянулась на полу.

—Тут нужна лошадь, которая недавно издохла, — сказал я. — А не какая-нибудь раздувшаяся падаль.

—А ну убери живот, дорогуша, — сказал Эйбл, тыча ее носком под ребра. — Выставь диафрагму.

—Так? — сказала Лоли. — Ах, Боже мой, он же так устал, мистер Джимсон. Просто вконец вымотался. Видите, вот-вот заплачет. Ему нужно передохнуть во что бы то ни стало.

—Нет, не то, — сказал я. — Пойдем-ка в соседнюю комнату, и я вырежу то, что нужно, из сыра.

Мы с Эйблом вышли за дверь, и я вырезал из сыра то, что имел в виду.

—Получается чуть искусственно, — сказал он. — Чуть надуманно.

Мы немного поговорили на эту тему, а потом отправились в «Красный лев» и посидели за пивом. И тут я вспомнил про Лоли.

—Лоли сильно изменилась за этот год, — сказал я. — Раньше она напоминала поросенка, а теперь похожа на бабуина с собачьей мордой.

—Да, — согласился Эйбл, — изменилась. Но в целом к лучшему. У нее вытянулась челюсть, а щеки запали. Лицо стало площе и компактнее. Хорошее лицо по сравнению с другими, где нагромождено столько никчемных подробностей.

—Если побелить ее и снять уши, получится верстовой столб.

—Ну нет. Вряд ли. На это трудно рассчитывать. Не с нашими черепами. Пустая затея.

—Ты и вправду женился на ней?

—Женился, — сказал он. — То есть мы зарегистрировались. Последняя моя жена, вполне возможно, еще скрипит где-нибудь. У меня не было времени выяснять. Но у Лоли много достоинств, и я рад, что она со мною.

—Любовь с первого взгляда.

—Именно, — сказал он. — Как только я ее увидел, я сразу ей сказал: «Ты мне нравишься. А ну-ка, разденься». Она разделась — ну, вы сами видели. Второй такой не сыщешь. «Послушай, Лоли, — сказал я, — ты прямо для меня создана. Почем ты берешь?» — «Со скульптора три монеты в час, из-за пыли», — сказала она. «Платить мне тебе нечем, — сказал я, — но могу на тебе жениться, и по утрам ты будешь позировать кому захочешь. А я согласен работать ночью».

—Ну, и она пошла за тебя?

—Пошла. Она сказала, что хочет устроить свою жизнь. Иногда, когда повезет, она зарабатывает по четыре-пять фунтов в неделю. Мы живем припеваючи. Очень удачный брак. Но, видишь ли, мы люди смирные. Домоседы. Не любим крутиться в поисках развлечений. Нет, женитьба для художника — великое дело. Конечно, если напасть на стоящую бабу.

—Знаешь, я раз напал на такую. Рубенс со сливками. И я заговорил о Саре. Мы просидели до закрытия, болтая о Саре и Лоли и, как все женатые мужчины, хвастаясь добродетелями наших жен.

Потом мы вернулись домой, и пока Эйбл пробовал резец о буфет, или, вернее, о погребец леди Бидер, я прошел в студию и на Эйбловой половине обнаружил, что Лоли все еще лежит, прижавшись лицом к полу. Она была буро-сизая от холода и окостеневшая, как труп.

—Эй, — сказал я. — Ты вроде замерзла.

—Я боялась двигаться: мне показалось по его глазам, он нашел то, что нужно. Потом он сказал бы, что я все испортила.

—Мне бы ты в таком цвете не подошла, — сказал я. — Но скульпторы, наверно, народ неразборчивый.

Тут вошел Эйбл и сказал:

—Эй, Лоли, какого черта ты валяешься здесь столько времени?

—Ты же не велел мне одеваться.

—Не велел? Ах, извини. Разве ты не проголодалась? Вставай-ка, выпей чаю. Нет, погоди. Минутку. В изгибе левого плеча что-то есть. — И он принялся тесать камень.

Он тесал всю ночь. Я слышал, как он напевал и насвистывал. А когда утром я заглянул на его половину, то нашел его в великолепном настроении. Он здорово продвинулся. Но тут мы заметили, что Лоли плачет. И когда мы спросили ее, с чего это она, она сказала, что боится за Эйбла. Он, верно, страшно устал. Но мы подняли ее, хорошенько растерли полотенцами, напоили чаем, и десять минут спустя она уже готовила нам завтрак.

—Вот это женщина. На тысячу одна, — сказал Эйбл. — Вынослива, как слон. Она позировала мне как-то на улице в декабре, когда снегу было по щиколотку; я ее не заставлял, сама захотела — и ничего. Только кончик носа обморозила, а он мне и не нужен.

Лоли действительно была крепко скроена. А в жене это первое дело. Она позировала Эйблу весь тот день и почти всю ночь. Пока у него самого резец не стал валиться из рук и в глазах не потемнело.

Назавтра у него, конечно, опять разладилось. В сердцах он швырнул молотком в зеркало леди Бидер и смылся. Лоли разыскивала его по всему Лондону. И каждый вечер приходила ко мне плакаться. Только бы он опять не повесился, говорила она.