И потом только пошел интересный для Кирилла с Машей разговор:

— Значитца, ты, Андрюша, решил, что труп видел! — хохотнул Муравьев. — Маша резко вскинула глаза на Кирилла, тот поднял указательный палец и удовлетворенно кивнул седой головой.

Когда изрядно принявшая на грудь компания вывалилась дружно из каюты и отправилась глядеть на первое в этом круизе прохождение шлюза, Маша настроила ноутбук на автоматическое включение записи при срабатывании радиозакладки на речь и принялась неторопливо заваривать кофе.

Кирилл, успевший за полтора часа прослушивания озябнуть, сидя в одних трусах, кряхтя, поднялся из кресла, натянул легкие светлые брюки, накинул на плечи, не застегивая, мятую белую рубашку.

Что-то не срасталось в его большой лысоватой голове, какая-то деталь ускользнула из памяти, но тренированное подсознание — тренированное неосознанно, конечно, на то оно и подсознание — опытом жизни тренированное и натасканное службой, — подсознание стучалось наружу, настоятельно требуя внимания к себе.

Машенька, хорошо знавшая причуды и стиль мышления своего коллеги и начальника, молча заварила кофе, коньячку грузинского ОС (особо старого), конечно, советского еще, налила малюсенькую рюмочку, сэндвичей с ветчиной нарезала Кириллу, а себе соорудила маленький бутербродик с икрой.

Кира, выпятив голый живот, разгуливал по каюте, то и дело натыкаясь на предметы нехитрой обстановки, напевал что-то бессвязно, взмахивал длинными руками, периодически бия себя по лбу сокрушенно, но так и не выбил ничего. Рухнул полковник на кресло, рюмку-наперсток коньяку махнул, не смакуя. Свежей грудинкой занюхал было коньяк и вдруг накинулся на сэндвичи так, как будто съесть их все за минуту стало вопросом жизни и смерти. Маша улыбнулась умиленно, потом вспомнила, что может являться причиной такого аппетита и строго предложила-приказала:

— Кирилл, сахар измерь немедленно!

Она приготовила глюкометр, сама уколола ручкой-кололкой длинный белый палец Киры с аккуратным ухоженным ногтем, сама приложила палец с капелькой почти черной крови к торчащей из глюкометра тест-полоске. Приборчик пикнул, через 40 секунд на электронном табло высветились цифры: 3,2.

— Ну вот, опять почти «гипа»! Ешь скорей, и давай я в кофе сахар положу!

Побледневший Кирилл проглотил последний сэндвич, откинулся на спинку кресла и утер холодную испарину со лба.

— Машенька, все хорошо уже, спасибо! Это я в обед таблетки выпил, а ел мало, наверное, вот сахар и упал.

— В санаторий тебе надо или в госпиталь, а не на пароходах разъезжать! — ворчала Маша. — Все самому надо, как мальчик, ей Богу! Вот посадят на инсулин, что делать будешь?

— Отставить причитания! — Кирилл надул и без того выпуклый живот и звонко пробил на нем барабанную дробь. — Понял!

Маша послушно закрыла ротик и уселась в кресло напротив, разливая настоявшийся кофе по большим толстым кружкам.

Кира протер о полу рубахи очки, водрузил их на нос, закурил и начал речь:

— Итак, пункт первый. Товарищи приднестровцы в какой-то степени наши коллеги — служат в МГБ ПМР. Раз. Юные девчата, с которыми они так удачно сидят за одним табльдотом в ресторане, попадают в историю. Точнее, в историю попадает Глафира, к которой, очевидно, горячий майор Анчаров внезапно испытал не совсем отеческие чувства. Два.

А история эта связана с единственным, надеюсь, нехорошим человеком, достойным нашего внимания на вверенном нам же временно объекте — Давидом Гугунавой с ласковой кличкой Жеребец. Данные об активизации грузинских спецслужб вообще и по Жеребцу, в частности, были косвенными, но, все же заслуживающими того, чтобы за нашим пароходом во избежание теракта отправили приглядывать таких солидных людей как я, и даже таких вертихвосток как ты с Верочкой. Это если не считать нашего практиканта-лейтенанта, который сейчас машет шваброй на палубе, что ему исключительно полезно, как я полагаю.

Жеребец, очевидно, оправдал свою характеристику и попытался снять на ходу сексапильную подружку, а Глашенька, право, очень даже хороша — огонь-девка! — Маша при этих словах хмыкнула иронически и как бы машинально переложила на край стола глюкометр. Кирилл намек понял, отмахнулся от него с досадой, однако распущенное брюшко незаметно втянул.

— Ты не сбивай, я и сам собьюсь! Подвыпившая Глаша решает отшить Гугунаву своими силами, увлекает его в пустынный ночью солярий и оставляет на Солнечной палубе бездыханным. Как ей это удается? Версия с ручкой-парализатором идиотская, но, как и все в нашей жизни, вовсе не невероятная. Анчаров заверил Петрова, что ручку он выкинул. Этому мы пока поверим на слово, возможна и ловкость рук.

Далее следует версия приднестровцев, которую они навесили на уши доверчивому летуну Петрову, случайно оказавшемуся свидетелем усыпления Жеребца Глафирой. Петров, тем не менее, оказался в состоянии связать исчезновение тела Гугунавы с палубы с внезапным появлением на ней — до того безлюдной — приднестровцев. Насторожило его и внезапное появление у монастырской чайной в российской глуши «Боевой Машины Вора» с несимпатичными кавказцами на борту. Маяться сомнениями о явке с повинной, или о возможном устранении самого Петрова, как свидетеля происшествия — либо грузинами, либо как-то связанными с этим делом приднестровцами — летчику быстро надоедает, он интуитивно идет ва-банк, и, улучив момент, рассказывает Муравьеву о своих проблемах.