— На 99 процентов! Столько войн прошли мужики, и бюрократии на тех войнах не разводили — некому было. От того и действовали решительно и самостоятельно.

— А если все не так?

— Надеюсь, что так. Если бы не случай, Маша, мы в лучшем случае перехватили бы Гугунаву при попытке удрать с теплохода в Лодейном поле. И то не факт, могли бы и прозевать. Да и к силовому задержанию мы не были готовы. Их вместе было бы трое, все вооружены. В общем, оставалось бы снимать всех людей с теплохода и ждать, пока он рванет. Это еще, если бы мы догадались про минирование. Никто же не знал точно, что они задумали. Догадываться, не значит знать. Чудо, Машенька, просто чудо. Александр Свирский, не иначе.

Кирилл застегнул рубашку, положил в карман служебное удостоверение, поднял с ковра мобильный телефон и твердо приказал Маше:

— Переодевайся! И жди меня в «Панораме». Я пойду с Муравьевым побеседую!

— Зайчика возьми на подстраховку, Кира, я тебя прошу! Он с оружием.

— Зайчик пусть палубу драит, молод еще. Я пошел. Веру предупреди!

Теплоход замер, тесно прижавшись к правой стенке шлюза. Серый шершавый бетон, казалось, впитал в себя реку, так пахло от него — мокрого, сыростью и въевшимся пронзительным холодом. Закрылись наглухо за теплоходом огромные створки задних ворот, медленно, невидимо для глаза, в шлюз стала поступать вода, поднимая четырехпалубный теплоход со дна узкого ущелья все выше и выше — к свету и теплу. Толпа, высыпавшая на палубы, как только судно стало входить в шлюз, как будто съежилась, представляя себе, что будет, если вдруг сейчас, с верхнего уровня, прорвется вода огромной волной цунами, и тысячи тонн разом ухнут на внезапно показавшийся всем хрупкой скорлупкой теплоход!

Толян шепнул уцепившемуся за поручень Анчарову, не любившему так много воды:

— Представляешь, взрывчатка бы сейчас сработала на нижней палубе? Просто пиздец! — Саня только поежился, поведя напрягшимися худыми плечами. А теплоход медленно поднимался все выше и выше, пока, наконец, не ушли вниз даже кривые яблоньки, клумбы с немудреными цветами и аллея голубых елей, высаженных заботливо шлюзовиками поверх бетона, казавшегося сейчас просто островком на пути реки.

Туристы восторженно загалдели, как только толстые стальные створки передних ворот шлюза начали медленно открываться, и прямо перед носом теплохода вновь заголубела река, засияло солнце, и снова открылся нескончаемый водный путь.

— Сильное впечатление! — даже насмотревшийся по белу свету на множество чудес Петров не смог сдержать своего восхищения увиденным. Впрочем, после того, как приднестровцы свалили с его души тяжелый камень, Андрей Николаевич готов был восхищаться всем подряд! Рядом почему-то оказался вовсе не Муравьев, а оттеснивший его Кирилл, суетливо щелкающий затвором цифровой камеры.

— Просто замечательно! — поддержал он Андрея, вклинившись для удобства съемки между компанией мужчин, стоявших в первом ряду зевак на носу шлюпочной палубы. Петров с Анчаровым, наглядевшись на необычное зрелище, отошли в сторонку, чтобы не дымить на женщин и детей, и закурили. А Кирилл перебросился с Толей несколькими словами, и оба вдруг весело подхватились куда-то, на ходу помахав Андрею с Сашей руками, дескать, — стойте там, мы сейчас!

«Сейчас», однако, затянулось. Слегка подвыпившие Петров с Анчаровым, не долго думая, переместились в бар «Панорама», вежливо поздоровались с уже примелькавшейся им женой Кирилла и заказали по соточке «Хеннеси», чтобы не мешать днестровский коньяк с коктейлями. Они уселись перед огромным окном прямо по курсу теплохода, бодро набравшего ход, едва выйдя из шлюза. Бесконечная речная дорога вновь синей, волнистой лентой расстилалась перед ними. И багровые, косые уже, солнечные лучи перебивали зелень лесов, отбрасывающих длинные тени. Девчонки-подростки с неслышным из-за толстого стекла визгом носились по-щенячьи по палубе друг за другом, играя в пятнашки.

Эта счастливая мирная картина грела мужикам душу лучше, чем французский коньяк и горячий «эспрессо» в маленьких толстых чашечках. Дым от анчаровской сигары сиреневыми вензелями расплывался по бару, пронизанный клонящимся к закату августовским солнцем, и пела нежно с невысокой эстрадной ступеньки в углу бара невзрачная на лицо певичка в маленьком черном платье с голыми, танцующими изящно руками, унизанными множеством браслетов:

— Смотри, кто пришел! — Анчаров незаметно наступил Андрею на ногу и показал глазами в направлении входа.

В дверном проеме стояла Люся. Она чуть приподнялась на цыпочках и, вытянув длинную красивую шею, всматривалась против света вглубь бара, туда, где сидел Петров. Легкое бирюзовое платье, перехваченное в талии, делало ее похожей на девушку из советских фильмов про войну. Так и казалось, что сейчас она скинет с плеч тонкую, невесомую шаль и запоет про «синенький скромный платочек».

Но хоть и шла где-то на краю света война, здесь, в уютном баре, напоенном запахами кофе, коньяка и свежего речного ветра, в воздухе, перекрещенном не трассерами, а взглядами свободных мужчин и женщин, пронизанном солнечными лучами и легкими облачками сигаретного дыма — витала не смерть, а любовь.