Она лежала неподвижно.

Золото ее волос взвивал и крутил морозный ветер с залива.

И на вокзале Сен-Сезар часы пробили три часа ночи.

И в Ипполитовом Доме часы пробили три часа пополуночи.

И в доме священника в Карнаке часы пробили три ночных часа: пора было идти в церковь на ночное венчание.

И в доме на рю Делакруа, у растопленной старой голландки, старинные часы с маятником тоже пробили три.

И пробил трижды, отмечая ночной рубеж, над спящим огромным Пари в медные необхватные колокола могучий угрюмый звонарь, бывший когда-то генералом.

И прошла ночная стража.

Она прошла тихо, неслышно, не бряцая оружием, не звеня штыками; прошла мимо живущих и умерших, мимо рожденных и убитых.

И, проходя мимо Мадлен, стража отдала ей почести, как отдают офицерам или царям.

— А дальше, дальше что же было?.. Ну!.. давай рассказывай!..

— Ох, спи, голубка, умаялась я… Откуда же мне знать-то все, что приключилось… Я и так уж тебе с три короба всего понавалила — и богатых тряпок, и курьих лапок… Я уж и забыла сама, что дальше содеялось… после…

— Ах, ну какая же ты ленивая!.. А завтра… завтра расскажешь?..

— Завтра расскажу… конечно, расскажу… куда ж я денусь… непременно… Вот посплю и вспомню все… что там дальше-то было…

— А это все быль?.. или сказка?..

— Сказка ложь, да в ней намек… разгадывай, как сумеешь, понимай, как знаешь… Да ведь сболтнешь что-нибудь ненароком, а оно возьми и правдой окажись… У меня так частенько бывало!.. Наплету небылицу — а оно истиной глянет… вот как… Спи, душечка моя… спи, девочка… а вдруг…

— А вдруг я тоже из Царской Семьи?..

— Все может быть… И так может статься… Спи… целую тебя в щечку… в темечко… крещу на ночь… шепчу молитву напоследок… Богородица, Дева, радуйся, благодатная Мария, Господь с Тобою…

— Сплю, сплю уже… Нет, скажи еще!.. постой!.. не уходи… А Мария Магдалина… она хорошая была или плохая?.. Ее Христос любил?..

— Любил, любил… Еще как любил… Всюду с ней ходил… И она тоже за Ним всюду ходила… И первая о Его Воскресении узнала… Спи, радость моя!..

— Я тоже хочу полюбить!.. Я хочу узнать, что такое любовь…

— Узнаешь, дитя, узнаешь… Недолго ждать уже… Спи, уже вот и три бьют часы… А ночи в июле коротки, вот уже и рассвет скоро… Спи, глазок, спи, другой…

— А спи, третий?..

— Нету у тебя Третьего Глаза… и слава Богу…

Девочка уснула. Нянька прикорнула на топчане близ кроватки. Ветер отдувал тюлевые занавески. Дрова дотлевали в печке. Со стены глядела на спящих картина: двое, он и она, качаются на качелях, летний день, солнечные пятна ходят по их рукам, груди, соломенным шляпам, золотые кудри выбиваются из-под шляпки на румяные щеки женщины, синие глаза насквозь просвечены Солнцем, горят, как два сапфира, она крепко держится кулачками за веревки качелей, не сводит с возлюбленного глаз; мужчина, в русых усах и в бороде, в офицерском мундире, молодой и статный, радостно глядит на нее, белозубо улыбается ей; и так беспредельно счастливы они, что от их лиц идет свет, сиянье, пронзает годы, пронизывает века, достигает каморки, где спят девочка и старуха, и заливает ее в ночи таинственным мерцаньем, будто бы где-то рядом, под лавкой, под креслом, близ подпечка, горит светлячок, тлеет уголь, пылает упавшая с неба звезда. «СПАСИБО ТЕБЕ, МАДЛЕН», - написала я и отложила ручку.

Я сидела за столом одетая. За окном мерцал ночной Париж. Я решила свою судьбу сама.

Но что-то еще не давало мне покоя.

Я вспомнила, как Люська — я не раз читала ей, когда она прибегала ко мне, свеженаписанные кусочки романа, — все спрашивала меня, хитро прищуриваясь: «Ну хорошо, все здорово мелет тебе твоя мадам, а ты обрабатываешь еще лучше, а вот как бы ты закончила роман?.. Что, убили ее, и все?.. Обидно, знаешь ли, Аленка. Придумай что-нибудь. Ну, что она осталась жива. А этот ее Князь… давай с ним что-нибудь придумаем!..»

Давай, Люська. Мы же с тобой на чужбине. Нам надо придумать про возвращение Князя в Россию.

Давай мы с тобой сделаем так.

Сейчас, ночной Париж, подожди немного. Мы с Люськой вместе допишем мою первую и последнюю книгу.

Пусть подождут твои кафе, твои бистро, твои автозаправки, твои ночные парки, твои дансинги, твои скамейки на Елисейских Полях, в Тюильри, на Плас де ля Конкорд, в Монсо, пусть подождут карусели на Монмартре, близ Сакре-Кер; пусть подождут залитые огнями рестораны и угрюмые подъезды чужих холодных домов.

Мы с Люськой бросили Князя, а это негоже.

Он стоял долго под часами на Сен-Сезар. До утра.

Утром, когда он понял, услышал сердцем, что случилось, он вышел с загудевшего людьми и шумом вокзала на площадь.

Паровозы гудели, люди несли баулы, кошелки, саквояжи, чемоданы, иную поклажу. Он спокойно стоял на площади, ловя ноздрями воздух последнего дня февраля, полный гари, гула, запахов вокзальных безе и кофе из ближней кофейни, и смотрел в лица идущих, живых, живущих людей.