— Петруха, а брильянтики-то ты содрал?..

— Вот они, Яша… Здесь их не счесть… И брульянты, и жемчуга… Перлы такие, что будь здоров… как коровьи глаза… И серебро, и какие-то ножички фамильные… крохотные… книги, что ли, разрезать…

— Сваливай все в кучу!.. Сюда!.. На мою куртку… Сейчас будем делить… Никому ни слова!.. Револьвер нюхал?!..

Чернобородый поднес оружие к самому носу дрожащего, перебирающего Царские сокровища солдата. Вот оно как. Сверкающие камешки дороже чужих жизней. Да, Лина, так было всегда. Так будет. И ты не изменишь людей. Гляди, как они ковыряются, копошатся в сокровищах великой Рус. В знаках, коими были отмечены лица, лбы, руки, грудь тех, кто нес на себе бремя и бездонную, как небо или море, честь Царствования.

Вы любите алмазы?! Деньги?!

А друг друга?!

— Все, Петька… Заховали по карманам… Комиссару не сбрякни… Опись в штабе сделаю сам… Никому не доверю… Эй, солдаты!.. Натрудились!.. Влезай на телеги!.. Кони наши притомились… Страшно им было огня… Такой костер лошадки впервые видели… А запах, запах… Тошнит…

— Давай живей, кляча, машина за нами сзади идет, я послал, приминать землю здесь будет… следы заметать…

— А как шофер нас найдет?..

— По выстрелам… Сейчас команду дам — пострелять… Пли, ребята!..

В лесу раздались редкие, громкие хлопки выстрелов. Загудел совсем рядом мотор. Заблестели сквозь ветки фары. Старое авто подбиралось к чудовищной могиле, к людям, стоявшим вокруг нее, курящим, плюющим сквозь зубы, перебрасывающимся склочными, нарочито бодряцкими словами.

— Ну, конец… Садись по телегам!.. Трогай!..

Потрогай, Бог, меня за мою плоть, за мою душу, чтобы я убедилась в том, что жива.

И Он дал мне знак.

Прямо передо мной засветилась ночная тьма. Светлячок. Маленький червячок на пеньке. Я взяла его здоровой рукой. Поднесла к лицу. Поцеловала. Заплакала.

Боже, Ты во тьме дал мне свет. Благодарю Тебя.

«Так всегда будет с тобой, где бы ты ни была. Во мраке — свет. В страдании — радость».

Чей это голос?! Отца?!..

Я упала лбом в слежалые сухие пихтовые иглы, валявшиеся в изобилии по земле. Из меня на землю текла кровь и в землю уходила. Вот что нашу землю питает. Сколько кровушки пролито на ней. Значит, и она нам родная. Она из нашей плоти и крови слеплена.

Я глубоко вдохнула, уцепилась пальцами, ногтями за землю, усыпанную иглами и листьями, и поползла. Если я выживу, если доползу и спасусь, я даю слово — построить часовню в честь моего спасения и в память погубленных в Ипполитовом Доме.

Деревьев в лесах в Рус много. А топорик найдется. Научусь плотницкому делу. Валить лес, рубить тес. Окна прорубать в срубах. Деревянную чешую на куполах слаживать без гвоздя. Всему научусь.

Я ползла, истекая кровью. Светлячок остался лежать возле пихты. Светить в ночи.

Я бежала, задыхаясь, и ветки били меня по лицу.

Сон! Мой сон! Я уже спасалась когда-то!

Лес… ветки… ночь…

Я закинула голову. Прямо надо мной, в черно-синем небе, трясся и колыхался махровый белесый хвост далекой кометы. В Рус комета всегда предвещала несчастья. Смерть Царских детей. Голод. Повальный мор. Войну. Вот она, стерва, висит надо мной.

Как хорошо бежать по снегу босиком. Ах, жалко мои позолоченные туфельки. Я больше себе таких нигде не куплю. Старуха Дюпле умрет… или умерла. А я буду теперь снова бедная. Нищая, как церковная мышь. Как когда-то давно… на улице… с Лурдом.

Пойду, буду петь по дворам, закидывая к горящим окнам лицо. Побираться. Песни знаю веселые. Голос у меня громкий.

Ты, Царица! Зачем ты так себя втопчешь в грязь!

Грязи нет. Унижения нет. Нет в мире ничего постыдного или грешного, если ты сам свят.

А ты почем знаешь, что ты свята?!

Потому что меня освятили. Я освящена любовью. Я ею освещена — до дна.

Бегу. Бегу! Сколько хватит сил!

Почему они не стреляют!

Не хотят?! Выжидают?! Чего?!

— Стой, собака!..

Я не собака. Я же Львица. Я вам объясняла. И маска моя…

Врете! Я не собака, не львица, не тигрица, не мышь.

Я человек. Я человек.

Я женщина.

И в последнем беге по зимнему парку, освещенному факелами и бенгальским огнем, я пребуду женщиной.