— Для приготовления копченых филейных частей с овощами, — усмехнулся тот.

Протянулась рука, чтобы помочь нам спуститься в траншею. На плече помощника мы увидели серебристый блеск.

Старик встал по стойке «смирно» и доложил, что мы отбились от Восемьсот шестьдесят седьмого пехотного батальона.

Неожиданно из окопа вылезла группа молодых кавалеристов и уставилась на нас в изумлении. Кто-то пробормотал о возвращении из-под Вербы.

— Хм, — ответил другой. — Я всегда верил, что там, где стоит немецкий солдат, он стоит твердо!

Порта повернулся к нему и съязвил:

— Может, ты веришь еще и в аистов, приносящих детей, и в Деда Мороза?

— Когда мы воевали в Марокко, — сказал Легионер, — нам требовалось только одно: поворачиваться лицами к Мекке, говорить «Да исполнится воля Аллаха!» и идти в бой. Здесь не остается ничего иного. Так что вперед, друзья! Умрем, как звери.

Пушки — пулеметы — автоматы — огнеметы — гаубицы — «сталинские органы» — мины — гранаты — бомбы — снаряды. Слова, слова, слова! Но какой ужас они вызывают!

Завтра вы будете мертвы; ВЫ, обреченные бродяги.

Они рвутся вперед. Больные, пьяные, перепуганные, безумные, преследуемые, несчастные мужчины и мальчишки в военной форме.

Вас манит добыча. Кровь, женщины, еда, выпивка.

Viva la muerte! [77]

— Черт, опять мы, — выругался Порта. — Только-только добрались до своей части — и тут же снова угодили в это дерьмо в составе боевой группы.

— Нечего поднимать шум, пока лежим здесь тихо-спокойно, — сказал Старик.

Порта снял цилиндр, почистил его протиркой, плюнул и предложил перекинуться в «двадцать одно».

Штеге усмехнулся.

— Ивана можно ждать с минуты на минуту. Будет разумнее вздремнуть до начала боя.

Но когда Порта, Малыш, эсэсовец и унтер-офицер Хайде начали игру, Штеге не выдержал и присоединился.

Они сидели на дне траншеи, играли и, разумеется, ссорились. Малыш где-то нашел старый котелок и, по совету Порты, носил его.

Когда фон Барринг простодушно поинтересовался, что за головной убор он ввел для танкистов, Легионер объявил явно потрясенному командиру батальона:

— Это своего рода талисман. Маточное кольцо слонихи. Малыш нашел его в доме каких-то стариков в Бродах.

— Так-так, — вздохнул фон Барринг. — Я предпочел бы, чтобы вы не делали из себя шутов. Командир полка не одобряет этого.

— Но, герр гауптман! — вмешался Порта. — Те треклятые кепи, что нам выдали, портят волосы, а в танкистских шлемах весной жарко. Потому Малыш и ввел этот прохладный тропический шлем.

Фон Барринг покачал головой и пошел дальше по траншее, за ним следовал его адъютант лейтенант Фогт. Малыш коснулся полей котелка и заявил:

— Не смейте говорить ни слова о шляпе Малыша!

Фон Барринг обернулся, непроницаемо посмотрел на нас. Потом, не сказав ни слова, пошел дальше.

Мы пролежали там несколько дней, русские нас не беспокоили. Они окопались напротив нас и сидели тихо. Обменивались мы только словами.

Один говоривший по-немецки русский был особенно словоохотлив. Обещал нам невероятные вознаграждения, если мы бросим оружие и перейдем на их сторону.

— В Москве вас дожидаются тысячи изысканных красоток, — крикнул он и, разумеется, безраздельно завладел вниманием Малыша.

— Верите вы этому лживому ублюдку? — спросил он нас совершенно серьезно.

— Спроси его сам, — предложил Порта.

Малыш взобрался на край траншеи, натянул на лоб котелок, чтобы закрыть глаза от солнца, поднес руку ко рту и закричал:

— Эй ты, сводник! С тобой говорит Малыш. Что ты там трепался о красотках в Москве? Если можешь это доказать, давай поговорим.

Чуть погодя русский ответил:

— Малыш, переходи сюда, мы дадим тебе билет на московский экспресс. По нему тебя пустят в самый большой публичный дом.

Малыш обдумал этот ответ и, повернувшись к нам, глубоко нахмурился.

— То, что говорит этот бык, звучит неплохо, только слишком заманчиво, чтобы быть правдой.

Он снова влез на бруствер и с презрением крикнул:

— Ты бессовестный враль, красное дерьмо!

Мало-помалу мы догадались, что готовится что-то серьезное. По обеим сторонам днем и ночью стягивались большие сосредоточения артиллерии.