Теперь он видит, что напоролся на рыболовный крючок, воткнутый в кору дерева. Стержень заканчивается светло-желтым перышком, а на сам крюк насажен сложенный клочок бумаги. Он снимает этот клочок, аккуратно взявшись за него пальцами, чтобы не испачкать кровью что-нибудь важное. Наступающий день может обрушить на него что угодно. Горло и нос горят как в огне. Записка соскальзывает с крючка, и он отходит от дерева, проковыляв несколько ярдов на негнущихся — не то каменных, не то проволочных — ногах. У него когда-нибудь так болела голова? Дрожащими руками он разворачивает записку. В ней всего три строчки. Он долго их рассматривает, а потом снова резко ломается в поясе. Его сотрясает новый приступ рвоты.

Однажды вы встречаете на улице ничем не примечательного человека, идущего по улице мимо лавок, кафе и галантерейных магазинов, а завтра узнаёте, что этот человек отважно прыгает с отвесной скалы. Такими истинами полон наш мир. Небо сегодня обещает быть ясным и бездонным. Так уж все устроено в мире его Бога, и кто он такой, чтобы оспаривать порядок.

В этом году снег выпал очень рано, и хотя до Рождества остался еще целый месяц, город уже начали украшать к празднику. Фонарные столбы покрыты красными и зелеными блестками, поперек улиц протянуты электрические гирлянды, а на днях в Аспене состоится зимний карнавал. Никто здесь толком не знает, как надо отмечать праздники. У них слишком многое есть, думает Иония, и на самом деле им не нужны никакие карнавалы.

Он идет по городу до тех пор, пока с неба не начинает сыпаться мелкий снежок. К рассвету верхушка ближайшей горы покроется слоем белой пудры. Вершина останавливает собой падение снежинок. Он чувствует, как в его крови начинает закипать адреналин. Холодает, надо выпить чашку кофе, не важно, что ночь, — он не собирается сегодня много спать.

Дворик окружен белым крашеным штакетником. Внутри небольшое скопление народа. Он выбирает место снаружи, садится в треугольнике горячего света лампы и принимается смотреть на женщину, которая сидит напротив, читая книгу. Она слюнявит пальцы, прежде чем перевернуть следующую страницу, и у нее поразительно белая кожа. У него же руки семита. Более темные. Самый достоверный из всех признаков.

Подходит официант, принимает заказ и по просьбе Ионии приносит газету. Вчера кто-то взорвал в Израиле школьный автобус, и в отместку какие-то пьяные солдаты в ярости сожгли дотла дома двух арабских переселенцев и до смерти забили одного человека, пытавшегося спастись из огня. В газете говорилось, что они били его прикладами винтовок и, возможно, ногами. Иония подумал, что если бы эти солдаты были ампутантами, то зажали бы в зубах спички, чтобы насмерть заклевать человека.

Женщина напротив откладывает книгу и делает глоток вина из бокала. Из-под шляпы торчат блестящие в свете лампы волосы цвета меди, выступающий нос, плечи, которые никогда не будут прямыми, у нее уже вид старой библиотекарши. Одна из тех женщин, мимо которых проходят, не замечая. Она снова слюнявит палец и переворачивает страницу. Да, такую не заметишь, если только не присмотришься к ней по-настоящему.

Он сворачивает газету, заказывает еще чашку кофе и принимается решать кроссворд. Из кафе он уходит около девяти. Над горами висит узкий серпик луны. Улицы ровно застланы мягким снежным покрывалом.

На углу фотомагазин, укромное и убогое местечко со старыми «лейками», выставленными на витрине. На стенах фотографии лыжников, снятых лет пятьдесят назад. Люди в толстых ватных штанах ковыляют к подножию горы на деревянных досках. Внутри парочка, обсуждающая достоинства объективов с переменным фокусом. Какой-то молодой человек роется на полке с открытками. Продавец поднимает глаза, видит Ионию и говорит: «Мы закрываемся через две минуты». Весь магазинчик не больше двух поставленных рядом садовых скамеек. Иония оставляет узкий конверт рядом с кассовым аппаратом, сунув его в стопку конвертов и газет, деловой день еще не закончен, надо привести магазин в порядок и навести чистоту. Маленький колокольчик весело звякает, когда Иония открывает дверь и выходит в ночь.

Габриаль высок, худ и бел. Белое переплетение мелких косичек, белые брови и бледные губы, и немного цвета, прилипшего к глазам. Они большие, круглые, зрачки выглядят на них черными кольцами, внутри которых пляшут белесоватые пятна, и большинство людей не выдерживают его взгляд.

Иония знаком с Габриалем пять лет. Они встретились возле универмага у подножия Чертовой Башни, в Вайоминге. Раннее безмятежное утро, длинный чистый горизонт. Иония очень хочет научиться скалолазанию. Габриаль — инструктор. Он не слишком разборчив, работы у него совсем немного.

— Какой человек захочет оказаться на высоте восьмисот футов в компании альбиноса с косичками? — объяснил он Ионии причину отсутствия работы.

— Сколько людей доверится человеку без прошлого? — спросил в ответ Ионии.

Они делили ночлег в пустыне. Габриаль, получив деньги, хорошо поел. Иония учился покорять призрачные шпили Сиона. Камень красный и плоский, трещины так отчетливы и прямы, что кажутся искусственными. В августе прошел двенадцать маршрутов Чертовой Башни, расположенных как дырки в наборном телефонном диске. На вершине Габриаль дал Ионии чудо простора. Он понимал — Габриаль, — как время от времени нуждается человек в большом пространстве.

Иония знает всю его историю, но его не радует это знание. Габриаль родился в Кингстоне, на Ямайке — дитя-альбинос у черных родителей, — в самых темных трущобах во всем Карибском бассейне. Место просто дышало суеверием. Габриаль был странным тихим мальчиком. Однажды ночью пара местных женщин, напившись рома и украсившись полосатыми платками, вооружилась бритвой и отправилась на его поиски. Ему удалось бежать, но они поймали его мать и изрезали ее лезвием. Она умерла за то, что родила призрака и имела наглость защищать и воспитывать его.