— Да, по большей части мы вмешиваемся в эти дела от отчаяния. Не каждому удается попасть в секретные архивы, и уж точно далеко не каждому позволено прикоснуться к Сефер ха-Завиот.

Анхель открывает рот, но не может ничего сказать и лишь некоторое время жует воздух.

— Не стоит так удивляться. Такова природа Каббалы, такова природа всякого мистицизма, здесь всегда должна быть защита, апория. Я — более продукт слова, нежели продукт света.

— Я не понимаю тебя.

— Слово — хранитель тайны, света, то есть оно просто освещает очевидность.

Анхель недоуменно качает головой.

— Я понимаю, что тебе нелегко это постичь, позволь мне прибегнуть к упрощению. Где-то вне системы должны находиться управляющие, контрольные системы. Так вот я — часть этих контрольных механизмов. Я — постовой дорожный полицейский. Мы имеем за плечами великую историю, наши сети восходят к временам пифагорейцев. Нам никогда не выпадало обладать привилегией знания, мы довольствовались ролью простых стражников. Некоторые утверждают, что это тоже путь к истине, путь, не уступающий другим путям. Я уже слишком стар, чтобы тешить себя такими надеждами. Правда, я очень хочу разыграть определенные сценарии, когда-то мне очень хотелось узнать, что же из этого выйдет. Но с тех пор утекло много воды. Я должен передохнуть, перевести дыхание. В Сефер Ецира говорится: «Иногда он будет слышать голос — звук ветра, речь, гром; и он узрит, и учует и вкусит, а потом пойдет и взлетит. Таков сон пророка». Это будет прелестный сон.

На город, как зимний выдох, начинает опускаться туман — толчком, как любовное объятие громадного монстра.

— Ты ждешь, что Сефер ха-Завиот что-то действительно изменит?

— Это трудный вопрос, не так ли? — Человек снова прикасается пальцами к зубам и деснам. — Что я подошел так близко к невозможному, к вере в то, что есть одна-единственная вещь, которая стоит превыше всех остальных? Это, быть может, сумасшествие, но еще не полное безумие.

— Но почему вам не взять книгу самим?

— Мы не смогли бы этого сделать, так как с нашей стороны это было бы кощунством, святотатством, действием, противоречащим нашим клятвам, нашему учению, это вопрос ритуала и вероятности. Если мы примем в поисках активное участие, то это изменит саму природу всего, что для нас свято. Вспомни физику: акт наблюдения феномена изменяет сам феномен. Ничто в этой жизни нельзя считать нейтральным. Мы не можем подвергать все дело столь большому риску.

Небо приняло мутный молочный оттенок. На город начала падать тень, разделившая собеседников.

У этого разговора не было конечной цели, во всяком случае, Анхель таковой не видел. Он решает уйти домой, когда он собирается уходить, человек протягивает ему руку, которую Анхель пожимает. Одновременно он прикасается к тонкому ворсу на обшлаге рукава большого шерстяного пальто. Это всего лишь легкое, ласковое прикосновение; Анхель же ожидал ощутить грубую мешковину, невыделанную домотканую шерсть, но на самом деле его запястье прикоснулось к ткани, нежной как шелк, и мягкой, как норка. Ничего более приятного он не ощущал никогда в жизни.

— Общество — это всего лишь тень. Их осталось очень мало. У них низкая история, их постигла жалкая участь, но теперь они дерутся за власть, потому что гораздо легче сражаться за то, что имеешь, чем сдаться и смотреть, что из этого выйдет.

— Тогда зачем все это?

— Потому что всегда остается горсть отчаянных. Помни, что Исосселес не принадлежит Обществу. Он — не один из них, он хуже.

— Хуже?

— Он думает, что он — избранный.

— Это и в самом деле хуже, — соглашается Анхель.

— Скажи Койоту, что русский передает ему привет.

Эту заключительную фразу он произносит уже в спину уходящему Анхелю, и когда тот оборачивается, то к своему тихому изумлению видит, что ни человека, ни его большого пальто уже не видно.

— Эгей, Койот, я встретил твоего друга, он передает тебе привет.

Анхель стоит в неярком свете прихожей и стаскивает с ног ботинки. Сквозь щель, оставленную приоткрытой дверью, он видит Габриаля, стоящего у доски, покрытой уравнениями. Его брюки измазаны мелом. Койот читает в гостиной, сидя в большом кресле, сильный свет пляшет в его серебряных кудрях, у ног — стакан с виски.

— Что за друг? — спрашивает он, не отрывая глаз от книги.

— Русский.

Лицо Койота приобретает отстраненное, нейтральное выражение, он медленно поднимает голову и не отрываясь смотрит на Анхеля.

— Ты встретил русского, — говорит он не столько Анхелю, сколько самому себе, — и ты еще жив.

Анхель уже привык ничему не удивляться.

— Он благословил нас, то есть они благословили…

— Значит, слухи верны, — перебивает его Койот.