— У нас, конечно, нет карандаша, так что сегодня займемся устным творчеством… да?

Иония замечает, что у нее во рту нет ни единого зуба.

— Конечно. — Он и сам не понимает почему, но соглашается.

— Ты — А, торгаш; Б, у тебя на острове семья; В, ты хотел бы оказаться в другом месте; Г, или что-то еще?

— Абсолютно. — В голове у него туман, он не может собраться и лишь гадает, что это за странная и загадочная женщина.

— О, будь добр, повтори — А, торгаш, Б, у тебя семья на острове…

— Г.

— Следующий вопрос. А, твои глаза видели славу пришествия Господа; Б, ты спишь на животе; В, ты предпочитаешь позу собаки; Г, ты занимаешься серфингом?

— Г, — говорит он, все еще стараясь прийти в себя.

— А, хочешь посетить Улан-Батор; Б, никогда не ешь жареной пищи; В, у тебя есть щенок; Г, ты бродяга?

— Г.

— А, бегаешь подлинным темным коридорам; Б, пьешь виски; В, ноги — твой фетиш; Г, ты мне не веришь?

— Б.

— Не Г? — На лбу ее появляются и исчезают морщины. — Ты уверен, что не Г?

— Уверен.

— Уверен — да или нет.

— Простите?

— Да или нет?

Он совершенно растерялся и просто трясет головой.

— Ну ладно, mucho ado,прошу прощения, но я не могу продолжать гадание, потому что ты споришь с картами, — говорит она, кивая головой в подтверждение того, что «нет» означает «да».

— Что? — Похмелье сменяется неудержимым хохотом.

Она закрывает лицо складкой ткани, на этот раз пурпурной.

— Ты просил гадать? Я гадаю. Тебе не нравится манера гадания, так что спрашивай в другом месте.

Иония не успевает отсмеяться, когда гадалка оказывается уже в противоположном конце пляжа, шарфы ее вьются на ветру, как шлейф, который вот-вот дотянется до самого Сингапура.

Исосселес собирается с силами и выходит. Он устал и идет медленно, высоко поднимая ноги и делая длинные шаги. Прошло много времени с тех пор, как он хорошо спал, и еще больше времени прошло с тех пор, как ему являлся Иисус. Именно этого он никак не может понять. Ведь, в конце концов, он избран. В висках пульсирует боль, когда он думает об этом, и пустота, когда не думает. Один человек не может нести такую тяжкую ношу.

Он видит на пирсе своих людей, они стоят рядом с Анхелем и ждут. Они добрые солдаты Христа. Какое путешествие они совершили. Ловкий трюк. Он вспоминает, как Анхель выскользнул в окно. Отчасти он был рад, что Пена умерла. Она была так близко и знала так много. Он рад, что ему не пришлось убивать ее, что она умерла сама. Но этот мальчик — ну что ж, он знал, что рано или поздно это произойдет.

Как сладка его короткая дубинка. Она сделана из твердой кожи, а не из новомодного пластика. Он любит старое оружие, любит историю, частью которой оно должно быть. Левой рукой он ощупывает деревянную рукоятку, перекладывает дубинку в правую и становится на краю пирса. Из-за туч появляется солнце. Прекрасный день, надо признать.

Анхель поднимает глаза и смотрит на Исосселеса, или он все время смотрел на него? Есть что-то в том, как этот мальчик смотрит на людей, что-то, причиняющее Исосселесу новый приступ боли, есть, есть в его взгляде что-то слишком знакомое.

Он приближается к своим людям, которые расступаются, чтобы дать ему пройти. Анхель видит все те же холодные глаза, журавлиное долговязое тело, дубинку. То, что сделает этот человек, не кончится добром, но на этом все раздумья Анхеля кончаются, и он сам удивляется тому, что ничего не боится.

Исосселес наносит удар, но Анхель видит блеск меди, несущуюся к нему землю и понимает, что это был не просто удар. Он выпрямляется и целит рукой в пах Исосселеса. Но кулак не достигает цели, один из священников выступает вперед и блокирует удар. Никогда еще Анхель не видел такой быстрой реакции. Краем уха он слышит щелканье взведенного курка.

— Не надо, — произносит Исосселес. — Пока не надо.

Анхель выпрямляется и смотрит прямо в глаза Исосселесу.

— Скотина.

Исосселес хватает Анхеля за горло, тот чувствует, как смыкаются холодные крючковатые пальцы, высасывая воздух из груди и не давая вдохнуть.

— Ты меня обокрал.

— А скольких людей собираешься обокрасть ты?

— Вот как? — Исосселес улыбается. — Это действительно хороший вопрос.

Анхель на этот раз не видит взмах дубинки, он видит темные кривые зубы, рот, похожий на усеянную камнями яму, а потом он уже не видит ничего и проваливается во тьму.