«Из Вятки!» – снова поразился Иван Петрович. Надо же, до чего он от жизни отстал. Теперь и в глуши, в какой-то Вятке, такая умная молодёжь растёт! Н-да-с! Вот они, зримые плоды Александровских реформ…

А ведь были, были времена… И совсем недавние, кажется. Акинфиев припомнил: в 1862 году Петербург охватило необычайное волнение. В книжном магазине на Невском за прилавком появилась дама – стриженая, в очках! Половина Петербурга кинулась смотреть на этакое небывалое чудо – работающую женщину. И Акинфиев – грешен, но тогда помоложе был – ходил на эту «нигилистку» смотреть. Еле пробился сквозь толпу, схватил какой-то томик, стоял – косился. Нет, дама была не из нигилисток. Позже Акинфиев и имя первой русской продавщицы узнал: Анечка Энгельгардт. Она не имела ничего общего с последовательницами Чернышевского, «фалангистками», устраивавшими «коммуны» со швейными машинами, на которых никто из них не умел шить. Мало того, что «идейные» не могли заработать себе хотя бы на пропитание, – они тянули деньги с более обеспеченных, сами же нарочито одевались как попало. Одну такую «идейную даму» Акинфиев одно время часто встречал на Невском. Она ходила в розовой кофточке с громадным чернильным пятном на груди, нимало не стесняясь прохожих…

А в 1870 году граф Шувалов, бывший тогда начальником III Отделения, составил записку на Высочайшее имя. Записка называлась «О недопущении женщин на службу в общественные и правительственные учреждения». Главный вывод записки гласил, что служба женщин «будет иметь самое растлевающее действие на нравственность и самое губительное влияние на состояние семьи». Акинфиев в душе горячо поддержал вывод Шувалова. У него росла дочь, и он до смерти боялся, что она, войдя в осмысленный возраст, кинется, по примеру нигилисток, с увлечением исследовать головастиков…

Вопрос младшей из барышень, Саши, вернул Акинфиева к действительности.

– А вы где работаете? – невинно спросила она.

– Я… кхе-гм… По чиновничьей части, – выкрутился Акинфиев.

– А… – слегка разочарованно протянула Оля и обернулась к кузине: – Саша! Пойдём в буфет! Не забыла? Как условились: ты покупаешь мне пирожные!

Акинфиев приподнял на прощанье парусиновую шляпу. Настроение его испортилось. Девицы даже не поинтересовались, какого он чину! А может быть, он тайный советник? Мало ли, что одет не модно, – может быть, просто потому, что в одежде консерватор!..

Иван Петрович подумал: «Вот она, современная молодёжь! Порхает с цветка на цветок… Срывает удовольствия жизни… Да и знания у них… Так, скользят лёгкой мыслью по поверхности, а заглянуть в суть предмета…»

Он махнул рукой и решил вернуться в каюту.

– Ираидочка, ты уже встала? – спросил Акинфиев, входя, – и осёкся.

Его супруга полулежала на полке, оперевшись спиной о подушку. Рот её был туго завязан её же собственным платком, глаза смотрели на Ивана Петровича с ужасом. А рядом с ней, держа в руке револьвер, сидела молодая дама в бледно-лиловом наряде, в шляпке и в вуалетке. Вуалетка была довольно плотной – предохраняла от загара, – поэтому лица дамы разглядеть было невозможно.

– Боже мой! – пролепетал Акинфиев.

Дама приподняла револьвер и сказала грудным голосом:

– А вот и ваш муж, Ираида Степановна. Живёхонек, как видите. А вы боялись… Присаживайтесь, Иван Петрович.

Акинфиев безропотно присел на соседнюю полку. Судорожно снял шляпу. И снова зачем-то надел. Дама смотрела на него, но глаз её было не видно. Скорее всего, взгляд был презрительным, и это почему-то неприятно поразило Акинфиева. Голос… Нет, этот голос ему, пожалуй, был незнаком. Да и то сказать: ведь ему приходилось общаться в основном с молодым человеком, называвшим себя то Александром, то Дворником, то Петром Ивановичем, то Безменовым, а то даже и Иваном Васильевичем. Дам Акинфиев видел, дамы были. Но видел он их обычно мельком, знал по именам, но предполагал не без оснований, что эти имена фальшивые.

– Так вот, есть у нас к вам несколько вопросов… Петенька, – сказала дама.

Ираида Степановна внезапно дёрнулась и замычала.

Иван Петрович вскочил, но был усажен на место окриком:

– Сидеть!

Иван Петрович снова снял шляпу, вытер платочком лысину.

– Что вы творите… – вполголоса сказал он. – Супруга моя больна, очень больна. Мы так долго готовились к этой поездке… Так надеялись, что морской воздух облегчит её страдания. Неужели у вас совсем нет жалости?

Он прямо взглянул на даму.

Дама опустила револьвер и отчеканила:

– К иудам жалости быть не должно. А вы, Иван Петрович, когда пошли на предательство, – вы помнили о своей больной супруге?

Иван Петрович снова вытер лысину. Спросил севшим голосом:

– О каком предательстве вы ведёте речь? И вот ещё что. Прошу вас, не заставляйте выслушивать всё это мою супругу…

– Теперь поздно, – качнула головой дама. – Но вы не ответили на мой вопрос.

– И вы не ответили.

– Ах, да… Я говорю о том, что вы – агент Третьего Отделения.

Ираида Степановна снова замычала.

– Я не агент. Я там служу…

– Ну, так это ещё хуже. Вы же пришли к нам, заявив, что готовы служить народу…

– Говорил! – с вызовом подтвердил Акинфиев. – Я ему и служу. И в III Отделении о моей… работе для вас никто не знает.

Дама сделал движение, как будто выражая удивление.

– Бросьте хитрить. Имейте мужество сознаться. Кто этот молодой беленький красавчик с кроличьими глазами, которому вы передавали сообщения на кладбище?

Акинфиев вздрогнул. Уши его вспыхнули. «Как у школьника», – с ненавистью подумал он.